Krieg, Tod und Liebe

Май 1945 года

      Советский народ активно восстанавливал свою страну, не переставая ожидать долгожданных новостей с запада. Именно там до последнего сражались бравые сыны необъятной Родины, отдавая жизни за светлое и свободное будущее советского народа. Армия-освободительница целеустремленно и молниеносно загоняла немецкого хищного зверя в самое логово. И вот, когда над поверженным рейхстагом загорелось Алое полотно Великой победы, вся Европа облегчено вздохнула, утирая долгожданные слёзы радости… — Внимание! Говорит Москва! Великая Отечественная война, которую вёл советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершена. Фашистская Германия полностью разгромлена!       Тысячи людей в одной лишь Москве внимали этому долгожданному обращению, благословляя товарища Сталина и всё военное руководство. Лишь единицы не могли выйти на всеобщее празднование этого события по причине службы и работы.       Широкий лакированный стол заставлен аккуратно сложенными стопочками различных телеграфных посланий, писем, документов, похоронных сертификатов; радиоаппарат сейчас гремел, передавая радостное известие, местами шепелявя и скрипя. Кира изучала очередную ведомость, когда до её слуха дошёл хорошо поставленный звучный голос Юрия Борисовича Левитана, с которым она уже лично успела познакомиться, работая в Главном Управлении по связи.       Эта новость принесла ей радости гораздо больше, чем кому-либо другому. Теперь-то для неё оставалась одна и единственная цель: отыскать Рихарда в тенях исправительных лагерей во что бы то ни стало. Не зря она томилась всё это время, стараясь хоть как-то загасить в себе бурю эмоций. И чтобы себя отвлечь, сразу же после летних событий сдала оружие и была направлена в Минск. Там, пройдя строжайшие пятимесячные курсы немецкого языка, ушла в связное ведомство распределять документальные посылки. На первых порах помогал объявившийся старший брат Стёпка, дослужившийся до капитана связных войск; он же ей и сообщил, что второго брата убили при снятии блокады Ленинграда. Строго решив ждать окончания войны на этом посту, Кира всё больше тосковала по бывшему разведчику, ночами напролёт вспоминая те самые счастливые два с половиной дня её жизни.       Как только диктор закончил свою речь, Кира тут же принялась писать рапорт об увольнении. Больше ни дня она здесь не просидит. Сегодня же отправится на поезде в Омск, хотя точной информации о нахождении пленного немца девушка не знала. Её не очень-то и смущал тот факт, что пленного из лагеря никто за честное слово не отпустит. Теперь-то у неё есть полномочия, так что добыть нужное свидетельство об «освобождении» такого-то лица вообще не представляло труда.       Через пять минут перед девушкой уже лежало два документа: один об увольнении, а другой — якобы из Германии. Пришлось придумать легенду, о единственном сыне в семье и о матери-вдовице, что осталась на руинах без вещей (впрочем, как и каждая третья мать в СССР). Ведь «советское руководство есть воплощение гуманности, и обязано переотправить пленного немецкого солдата обратно, в полуразрушенную страну». Оба документа нуждались лишь в печати и подписи главнокомандующего.       Начальник у неё был очень хорошим человеком преклонных лет. Седовласый с морщинистой кожей и невероятно большой душой, с добрыми серыми глазами. На фронт он уже не попал, а вот в ведомство его охотно приняли. Кира полюбила его как отца, прислушивалась к советам и наставлениям. Частенько он делал некоторые поблажки бывшему снайперу, предоставляя редкие товары, продукты, которые выписывались только ему. Так что Кира была уверена, он отпустит её. — Лев Дмитриевич, — постучалась она к нему в кабинет, — Можно войти? — в голосе уже чувствовалась нотка вины, но радость за победу переполняла её изнутри. — Да-да, — не отрываясь от документов, кивнул старик и прожестикулировал рукой, чтобы девушка присела, но та не стала этого делать. — Сейчас, одну секундочку, — он старательно выводил свою размашистую подпись на одном из приказов. — Ты что-то хотела, Кирочка? — любезно, по-отцовски мягко обратился Лев Дмитриевич, откладывая документ. — Да, нужно две бумаги подписать, — она подошла к столу, протягивая дрожащими от волнения руками нужные документы. Девушка всё предусмотрела и сверху положила свидетельство об освобождении пленного разведчика.       Старик даже не стал вчитываться в содержание мелко написанных слов, а лишь просто поставил печать в предназначенном поле размашистую подпись. — Лев Дмитриевич, я уйти хочу. Война закончилась — не хочу больше заниматься этими делами, — протянула она рапорт об увольнении. — Ах, я прекрасно тебя понимаю, — покивал головой начальник, проделывая ту же самую процедуру и со вторым документом, — Вы молодые — вам страну поднимать, коммунизм строить. А наша пора уже прошла, отвоевали, отписали, — снял он очки, чтобы ничего не мешало взглянуть на Киру. — Идите, душечка. — Спасибо вам за всё, — она быстро подхватила документы. — Прощайте.       Быстро собрав всё имеющиеся у неё вещи, Кира отправилась на железнодорожный вокзал. Пройдёт ещё два дня в томительной дороге. Зато увидишь пол-России, что так настрадалась за 1418 дней жесточайшей войны. Колхозные поля были разорены, леса, что когда-то шумели вдоль дорог, сожжены и выкорчеваны; деревни — спалены, кладбища и часовни — разрушены. Во что превратилась её родная мать-земля? Во что война превратила всех, лишив матерей детей, детей — родителей, а влюбленных — романтических встреч на закате…       До Омска добраться было трудно: местами дорога была изношена тяжелыми товарными поездами, которые неустанно доставляли на фронт танки, гаубицы и прочее вооружение. Приходилось пересаживаться, объезжать некоторые города. И всё же спустя трое суток, Киры услышала долгожданное сообщение путейцев: «Прибыли, Омск».       Девушка знала адрес месторасположения лагеря, но, тем не менее, её проводила местная почтальонша, которая всё расспрашивала новости об окончании войны. Кира не то что бы не хотела рассказывать, она отвечала на вопросы, но кратко. Ведь мысли были вообще не о том, что всё закончилось, а о том, что начинается и что ждёт её впереди.       Высокий бетонный забор с колючей проволокой ограждал абсолютно всю территорию лагеря. У тяжелых железных ворот стоял караульный с овчаркой на кожаном поводке, выглядел он статно и воинственно. Кира решила обратиться к нему: — Здравия желаю, товарищ ефрейтор, — уставным голосом поприветствовала она солдата, — Могу ли я увидеть управляющего исправительного лагеря №54 города Омска? — деловито попросила девушка. Тот косо взглянул на неё и глубоко вздохнул. — Гражданским лицам вход строго воспрещён, — прокашлялся солдат. По хриплому, севшему голосу девушка догадалась — солдат болен. Если уж наши солдаты в таком бедовом состоянии, то что тогда с пленными творится? Это нагоняло холодную волну страха на бывшую воительницу. — У меня послание по поводу одного из ваших подконвойных, — настаивала на своем девушка, доставая документ. — Ничего не знаю. Прошу вас покинуть КПП, — строго ответил солдат, и собака начала зловеще рычать. — Так-так, постойте, — спохватилась Кира и полезла в сумку, — Вот, — достала она свою бордовую корочку, — Младший лейтенант Харитонова, снайпер в запасе, — одно только звание напомнило ей дела давно минувших дней. Почувствовалась такая сила и власть, про которую она уже благополучно забыла. — Что ж вы сразу-то не сказали, — заторопился караульный, — Я предоставил вам столько неудобств, — принялся торопливо открывать замок, громко гремя связкой ключей. — Ничего страшного, — сухо ответила она. — Проходите, — открыл перед ней двери, пропуская вперед, — Зайдете вон в то здание, — он указал на кирпичное строение в метрах тридцати от ворот, — Там на проходной узнаете то, что нужно.       Кира ничего не ответила, лишь молча последовала по бетонному тротуару, оглядывая скудную территорию. На площадке у проходной установлены турникеты и прочие спортивные снаряды; напротив этой площадки в ряд три пятиэтажных корпуса, все окна которых имели решётки. В них была такая мёртвая пустота, что внутри всё сжималось. Напротив корпусов П-образное низенькое здание с двумя парадными. Над дверью одной висела выцветшая вывеска «Столовая», а над другой — красный крест санчасти. Над окнами этого здания растянуто красное сукно с пролетарскими учениями Ленина. Над зданием проходной гордо реял Алый стяг с серпом и молотом, а над дверями призыв: «Скажи нет фашизму, стань на верную строну!». И напротив этого жилого комплекса полигон и место работы, ограждённые сеткой. Именно там сейчас трудилась часть пленных, под пристальным конвоем советских солдат. Кира на мгновение приостановилась, вглядываясь в толпу этих серых людей. Сердце ужасно заколотилось в груди, дыхание участилось, взгляд бегло искал знакомые черты лица и тела. И чем больше она вглядывалась, тем больше расстраивалась и ужасалась. Внешний вид пленных немцев внушал просто варварское отношение: лица с бледно сухой кожей, покрытые щетиной; впалые глаза когда-то были голубыми, а сейчас потускнели, выражая безразличие к своей жизни; грязные серые комбинезоны, местами наспех заштопанные, висели как балахоны на этих живых скелетах, которые еле шевелили ногами в тяжелых солдатских ботинках.       Сердце девушки болезненно сжималось при представлении, каким сейчас стал Рихард в подобных условиях. Нужно было срочно спасать его из этого гиблого места, в котором всё пропитано ненавистью и гнилью. Кира стремительно направилась в проходную. Влетев пулей в просторное и чистое помещение, мигом подошла к окошку, мусоля документ: — Можно главного? — срывающимся голосом попросила Кира. — Гражданским нельзя, — сухо ответил служивый. — Младший лейтенант в запасе с лета 42-го, — протянула свой документ и уже раздраженным голосом воскликнула девушка: «Надо было форму с погонами надеть». — Что вам нужно? — вышел военный из кабинки. — Вот, здесь всё указано, — протянула она документ. Тот принялся изучать его, и когда дочитал до конца, вопросительно вскинул бровь: — Это с каких таких пор пленных отпускать дозволено? — служащий сложил лист. — С тех самых, когда Германия капитулировала, — сухо ответила Харитонова, облокотившись о стену. — Разве вы поведёте его? На это выделяется специальный конвой. — Мне без разницы. Под мою ответственность, я ручаюсь за его благоразумие. Более того лично сама провожу до пункта назначения, — твёрдо говорила Кира, мысленно ругаясь на весь белый свет, что сейчас так сугубо перечит ей. — А откуда в вас такая уверенность? И кем вы служили? — не спешил военный. — Служила снайпером. А уверенность, — вздохнула она, закатив глаза. — Я лично сама провожала одного из пленных разведчиков в штаб через чащу леса, — снова тело налилось негой, эмоционально переживая те события, слова, прерывающиеся раскатами грома. — Вы можете поторопиться? — попыталась она сказать вежливее.       Мужчина вышел за тяжелую дверь с окошечком, потерявшись на целых пятнадцать минут. Невольно Кира подумала, что Рихарда перевели или того хуже. Это было единственным объяснением столь долгого запаздывания. Девушка волосы на себе рвала, но не от долгого ожидания, а от внутренней паники. Глубоко в душе разыгралась буря из смешанных чувств, сомнений. Но всё напрочь забывалось перед одним фактом: она его примет в любом виде, защитит и спасет из этой убогой ямы для позора и убийства, даже если для достижения этого пришлось изменить Родине.       Из-за двери доносились тяжелые шаги, грубые команды. Шорох в крепкой замочной скважине, и через мгновение тяжелая дверь распахнулась. Девушка растеряно подняла взгляд и увидела его. Перед ней стоял исхудавший, испачканный, измученный и угнетенный тот самый бывший немецкий разведчик. Глаза — это те самые блестящие завораживающие колодцы, в которых она находила утешение в ту ночь. Когда Рихард понял, кто перед ним, губы сами собой расплылись в милую улыбку, придавая лицу неизменную искренность. Оба уже были готовы сорваться с места для объятий, но здесь этого нельзя было сделать. Пришлось взять всю волю в кулак. — Вот, распишитесь, — протянул военный журнал, девушка торопливо поставила подпись в нужном поле, — Я попрошу солдат, проводить Вас до вокзала. Можете идти.       Рихард удивлено смотрел на Киру, не понимая, что сейчас он совершенно свободен, что больше ему не придется мучиться, надрывать спину и выслушивать ругательства от командующих. Он был готов хоть сейчас броситься в теплые Кирины объятия, расцеловать её.       ...Лишь только в вагоне, девушка расцеловала его лицо, умывая его горькими слезами. Рихард крепко обнял её тело, прикрыв глаза от счастья. Она неосознанно бродила пальчиками по изменившемуся телу, ощупывая каждый сантиметр. — Ich liebe dich, (Я люблю тебя) — только это мог понять Рихард. Как же давно он не слышал этих слов, как исстрадался по женскому теплу и телу. Й — Und ich liebe dich, (И я тебя люблю) — глухо прорычал он… — Es ist vorbei, (Все закончилось) — проговорила она, вглядываюсь в глубину его неизменившихся глаз, - Ich habe dich gefunden, denn ich habe uns versprochen(Я нашла тебя, потому что обещала), - Рихард был в удивлении, ведь совершенно не знал, что его Кира владеет в такой степени немецким. Он непонимающе смотрел в её глаза, а намозоленные тяжким трудом руки всё же нежно гладили мягкие волнистые волосы.       Не хотел Рихард больше выпускать девушку из своих рук, ведь когда-то он отпустил её и натерпелся после этого, словно прошёл все круги ада. Теперь-то уже немец никогда не отпустит русскую девушку из своего доброго сердца, ведь она глубоко засела в его душу и сознание. Более того — стала спасением и ангелом-хранителем. В студеную зимнюю пору ласковый и светлый образ согревал мужскую душу, а от того и тело. Рихард помнил её последние слова и даже понимал их смысл. Но поначалу не верил, ведь думал, зачем русской красавице корячится с немецким хищником, который собственноручно убил не один десяток советских солдат.       И лишь весной, когда просыпалась природа от долгого сна, его душа будто начала расцветать. «Когда война закончится» — эти слова Рихард понимал безупречно, оттого и верил в победу. А теперь — когда все ожидания позади, когда Кира здесь, в его объятиях — на глаза навернулись слёзы, самые настоящие — мужские — слёзы доблести и душевности. Не всегда слёзы являются признаком слабости, они нередко являются и признаком души. Рихард не загубил, а сохранил свою душу, подпитываясь летними воспоминаниями. Случай встретил Киру и Рихарда, случай их и влюбил.       Через полгода они оба свободно расхаживали по улицам небольшого немецкого городка у берегов Северного моря, жили в маленьком, но уютном доме у самого моря. Это богом забытое место предстало им раем, в котором можно было забыть о войне, о Вермахте и о сталинском режиме. Жить лишь ради друг друга и ради любви, согревая душу мыслью о свободе…       …Через два года он умер от туберкулёза, через год не стало и её.