Победителей не судят

накажи меня, Боже, я плохой, плохой мальчик. я кусаю по локоть, если в рот кладут пальчик. — otto dix, победителей не судят  

viam supervadet vadens. [ дорогу осилит идущий ]

Бэкхёну показалось, что он пролежал в беспамятстве, по меньшей мере, год. Ему показалось, что всё стало гораздо лучше и проще, и первые полчаса он всерьез считал, что родился заново. Не было ребенка, не было Пак Чанёля, не было ринга. Октагон вообще казался Бёну чем-то запредельным, нереальным, несуществующим. Тело отказывалось подчиняться, он не хотел и не мог встать, словно что-то давило на него изнутри и снаружи. Дышать становилось сложно, а глаза болели от непривычного дневного света.   Он мычал совсем тихо, чувствуя пересыхающее горло и медленно подкрадывающееся осознание реальности: кто-то закрыл шторы. Глухие шаги, приближающиеся к его постели, становились громче, давили на мозг, а потом он увидел обеспокоенное лицо и светлые волосы, которые видел раньше, словно в каком-то слишком шумном, кошмарном сне.   Ифань, октагон, толпа людей — всё это пронеслось в его подсознании отрезвляющим ударом ног в солнечное сплетение, разбивающим его сонливое состояние и маску неведения.   — Я позову его, лежи пока, — произносит тихо Ифань и исчезает из поля зрения брюнета.   А Бэкхён пытается протестовать, тихо и надрывно стонет, потому что не в силах говорить, потому что сил еще немного, но он выдавливает из себя:   — Нет, - совсем тихо, так чтобы услышал только Ву, — только не его.   Пак Чанёль цветным пятном всплывает в памяти, вырывается из оков разума и рвет на части то, что Бэкхён несколькими минутами ранее называл перерождением. И он вспоминает то, чего не хотел бы вспоминать.   — Он теперь твой хозяин, его нужно позвать, — говорит Ву и все-таки уходит. А потом появляется он, Пак Чанёль. Каштановые волосы мелькают перед глазами, искажаясь в сознании до неузнаваемости, а теплые руки внезапно сжимают его ладонь, но Бэкхёну противно. Хочется убрать её подальше от источника тепла. И он бы это сделал, если бы силы не покинули его вновь. Брюнет чувствует, что в прямом смысле смертельно устал. Он закрывает глаза и обеспокоенное лицо Чанёля исчезает, а ощущение на коже переносится даже в сон, делая его беспокойным и обрывочным.   Химера просыпается рано утром, но в комнате никого кроме него нет. Он радуется этому, приподнимается на постели и чувствует, что в принципе может встать самостоятельно. Но стоит ему подняться и пройти метр, как голова кружится и он чувствует, что падает в чьи-то сильные руки. Когда он вновь открывает глаза, то замечает Пака. Альфа хочет помочь подняться, говорит, что Ву сказал о плохом самочувствии Бёна с утра, но омега лишь отмахивается, злится и шипит от затекших мышц рук.   Он отталкивает Пака с обвиняющим видом, а когда тот рассказывает всё, что произошло, Бэкхён скрежещет зубами и не выдерживает — срывается. Он не сразу в состоянии ответить, когда слышит, что с их последнего боя прошло два месяца, а ребенка не стало всего три недели назад, но это Бэкхён понял еще до того, как Пак сказал ему. Об этом он и заявляет парню, подрывается и хватает Чанёля за грудки, чувствует головокружение, но не собирается сдаваться:   — Этот ребенок, — шипит Бён, — мы должны были умереть вместе! Только вместе! — и Бэкхён бьет Пака по лицу, но сил не хватает, чтобы разбить губу, потому альфа только трет ушибленное место и ничего не говорит, а брюнет оседает на постель. — Я не хотел убивать этого ребенка…   — Но это ты и собирался сделать, — заявляет Пак, намекая на прикрываемую Бёном правду.   — Я… — омега запинается, не находя, что ответить, потому что ему нет оправдания и он знает это, потому как даже не имея выхода, он не должен был принимать такое решение за еще не родившуюся жизнь.   Но Пак Чанёль — чистокровный человек и ему никогда не приходилось видеть искалеченные и мертвые еще не рожденные тела младенцев химер со смешанной кровью, потому сейчас брюнет злится, злится на Чанёля сильнее, чем на себя.   — Какой же ты мудак, Пак, — выплевывает Бён, когда слышит, как альфа продолжает рассказ о том, что не смог добить его, полумертвую химеру, и теперь по законам Октагона Бён лишается титула бойца, становясь рабом Пака.   — Это был единственный выход, — произносит Чанёль, понимая, что если Бэкхён сейчас в состоянии разодрать ему глотку своими когтями, то правильно сделает.   Но Бэк даже не смотрит на шатена какое-то время, а после говорит лишь:   — Ты же сказал, что можешь меня убить, — и поднимает свои черные полные ненависти глаза на Чанёля. Дрожь проходится по телу Чана оттого, что взгляд Бёна прожигающий, полный ненависти, а сам Пак понимает, что частично в этом его вина.   Именно она заставляет Чанёля сглатывать горький ком сожалений, что Бён не хрупкий омега, которого можно встретить в глуши, в забитых подворотнях. Те мальчики тянут к нему свои теплые ласковые руки и наверняка хотят получить такое же доверительное тепло в ответ, а Бэкхён…   — Ты очнулся, а значит, через неделю-другую мы уезжаем. Мне нужно вернуться в свой полис, — чеканит Пак, по-прежнему поддерживая контакт с глазами, в которых холод жестокости граничит с криком боли, который шатен выдерживает с внешним спокойствием и вполне присущей альфам хладнокровностью, а после молча уходит, аккуратно прикрывая дверь. Только Бэкхён не может почувствовать радость от предоставленной возможности убраться подальше от безнадежного, умирающего полиса. Молчит, сжимает в кулаках простыни, глотает горькие слезы, ненавидя Чанёля и не желая никуда ехать, но понимает, что у него нет выхода — теперь он бесправная вещь в чужих руках. И если ему говорят ехать, то он должен. Хотя Бён Бэкхён никогда не станет покорным, он посвятил рингу всю свою сознательную жизнь и прислуживать какому-то альфе, не сумевшему проявить твердость в такой нужный для него момент, сам парень считал недостойным. Когда Пак выходит за дверь, он замечает подходящего к нему Ифаня, который легким кивком головы будто бы спрашивает:   — Как он там? — и друг его понимает, впрочем, как и всегда.   — Он, — начинает Пак, а его состояние беспокойства выдают напряженные брови, — готов сам убить меня.   — Он у тебя дикий, но никто не говорил, что будет легко, — говорит Ву, похлопывая Пака и немного подождав под дверью, входит.   Чанёль не хотел бы, чтобы кто-то разговаривал с Бэком сейчас, но светловолосому можно. Он мог бы стать между ними мостом, потому что Ифань из тех самых людей, которым хочется доверять. Глядя на закрытую дверь, парень надеется, что у Ву всё получится и потом ему будет легче поладить с брюнетом. Еще несколько минут тупого рассматривания закрытой двери и альфа находит в себе силы уйти. Он ничем сейчас не поможет, потому нужно заняться делом — флаер сам себя не починит.   В комнате Бэкхён быстро вытер влажные дорожки слез, только заслышав скрип двери и понимая, что его вот-вот поймают с поличным. Но раскрасневшиеся глаза с лихорадочным блеском легко принять за недомогание, потому он прочищает горло, когда видит, как Ифань, не стесняясь, проходит в комнату, кажется, так ничего и не замечая.   — Может, ты чего-нибудь хочешь поесть? — спрашивает светловолосый альфа, присаживаясь на стул рядом с Бёном. Солнечные лучи окутывают Ву, заставляя Бёна успокоиться только потому, что светлые волосы парня становятся, словно бы волшебным занавесом между жестоким миром за окном и брюнетом. Локоны ловят тепло, рассеивая его вокруг себя и заставляя химеру на мгновение потерять былой пыл, но проходит еще мгновение и он берет себя в руки. Потому что не положено, потому что он не просто омега. Он, пусть и бывший, но лучший боец Октагона.   — Если ты пришел только за этим, то уходи, — всё же грубо отвечает брюнет, чувствуя какое-то безграничное спокойствие, на которое тело реагирует по-своему, заставляя Бёна напрягаться, а мозг вопить об опасности, о каком-то подвохе, который парень пока не замечает. Хотя наверняка всё потому, что он не привык к таким чувствам защищенности. Рядом с Чанёлем он чувствует себя иначе, потому что и невооруженным глазом видно, что Пак представляет собой, а Ву Ифань — как неразгаданный ребус.   — Нет, я подумал, что тебе скучно и решил зайти, — спокойно произносит Ву, — но если ты собрался отдыхать, то я лучше пойду.   — Да, пожалуйста, — чуть мягче и вежливее в этот раз.   — Ты только не обвиняй себя во всем, — говорит Ифань, поднимаясь, из-за чего Бэкхён смотрит на него с непониманием. — Но и на Чанёля сильно не налегай.   — Зачем ты мне это говоришь? — глаза в глаза, словно у них сейчас идет бой, словно Ву представляет реальную физическую угрозу потерявшему форму Бёну. Но так кажется только Бэкхёну, потому что блондин, кажется, делает то, что Бён давно не получал — проявляет заботу.   — Затем, что ты не хочешь ехать, но просто подумай о том, что он твой истинный, а здесь тебя ничего не ждет и не держит уж точно.   Ву Ифань уходит также неожиданно, как и пришел, хотя Бэкхёну еще было, что сказать,  разъяснить громко и внятно, что истинность ничего не значит. Для Бёна наверняка ничего. Он думает о том, что никогда с Паком им не быть вместе, а единственное, что их связывало, — это ребенок, которого больше нет.   Бэкхён проводит рукой по животу, а потом тихо воет, потому что в груди всё сжимается от боли и хочется умереть прямо сейчас. Да, он не хотел этого ребенка, но и жить без него слишком жестоко, потому что у химер слишком много отличий с чистокровными. Потому что химеры больше похожи на животных, у них врожденное отцовское чувство, которое теперь заставляет Бёна съедать себя изнутри за ошибки, за решения и поступки. Он не смог ничем помочь этому ребенку, он не смог защитить его — всё это давило на химерного омегу грузом совести, грузом ответственности за так и не родившуюся жизнь.   Бэкхён клянется, что однажды они вновь сойдутся с Паком в поединке и он обязательно отомстит Чану за его промедление и нерешительность на Октагоне, потому что злость, бушующая в теле, позволяет ему заснуть только с таким, не произнесенным вслух, обещанием справедливого суда для них обоих.   Пак приходил редко, Ву — чаще. Пак ничего не говорил, Ву рассказывал обо всем на свете, уделяя особое внимание забавным историям, в которые они попадали с друзьями, а после — о том, как выпутывались. Рядом с Ифанем было просто и непринужденно, а с истинным – невыносимо. Он не нравился Бэкхёну, но его светловолосый друг, кажется, мог стать приятелем и для него.   В запланированное время сумки альф были упакованы, вещи Бёна тоже. Хотя он не стал брать много, потому что так сказал Ву. Чанёль с утра ковырялся во флаере, с прошлого полета он забыл поменять масло, да и один из двигателей подозрительно тарахтел. Ифань и Бэкхён грузили вещи с другой стороны. Наверное, именно тогда Чанёль впервые услышал заливистый смех омеги, вычленяя его среди хорошо знакомого голоса друга.   — А потом, он говорит им, что мы просто встречаемся, — смеется уже Ифань, — в тот момент охранники даже замерли, а Чанёль, вообще не стесняясь, продолжил собирать всё в сумку.   — А что добру пропадать? — говорит Чанёль, сжимая в руке ключ и выглядывая к разговаривающей парочке. Ифань продолжал улыбаться, в то время как улыбка на лице Бёна медленно сползла. И он, пройдя мимо блондина с коробкой, чуть ли не залез в багажный отсек, чтобы сдвинуть другие коробки.   — Ты закончил? — спрашивает блондин у Чана, подходя к Бэкхёну и отдавая ему свою коробку.   — Да, — бурчит Пак, затягивая потуже крышку прикрывающую двигатель. Как только Чанёль вымыл руки, он уселся на место водителя, потому что так они изначально договаривались с Ифанем: первую часть пути за рулем будет Чанёль.   — Добираться около двух дней, так что в любом случае будем меняться. Ифань плохо спал прошлой ночью, так что Бэкхён садись рядом со мной, — произнеся это, Чанёль поворачивается к омеге.   — Ты только не тормози резко, — хохочет Ифань, устраиваясь на кушетку. Флаер Пака был достаточно большим и в салоне было много места, особенно он казался больше, если не отделять кабину управления от остальной части, что сейчас и сделал альфа.   — Спокойной ночи, — тихо говорит Чан, слыша мычание друга через систему оповещения и тут же выключая ее, чтобы не мешать.   — Зачем ты закрылся от него? — спрашивает Бён, наблюдая за тем, как Чан заводит машину, щелкая несколькими переключателями, после чего брюнет слышит мерное гудение двигателя и легкую встряску от поднятия флаера вверх.   — Чтобы не мешать ему разговорами, — отвечает спокойно шатен, а химера отворачивается, глядя, как здания проносятся в окнах флаера, сменяясь на пустынные виды, а по бокам, если постараться, можно разглядеть как поднимается пыль, потревоженная работой двигателей.   — Как будто кто-то тут собирается разговаривать, — шипит Бён, но понимает, что в принципе то, что происходит сейчас и называется разговором.   И все же они затихают на долгие два часа. Бэкхён наблюдает за неизменным пейзажем выжженной земли, а Пак, кажется, полностью концентрируется на вождении, но долгое управление такой махиной в тишине напрягает и выматывает, поэтому, в конце концов, шатен не выдерживает, решается поговорить с Бёном и произносит слова, которые беспокоят его все это время:   — Я думал, ты меня ненавидишь…   — Не обольщайся, так и есть, — обрывает его мысль омега.   — Но как ты согласился со мной поехать?   — Ифань сказал мне то, что я хотел от него услышать, — говорит Бён и поворачивает свою голову в сторону Пака, замечая, что тот смотрит на него. Хорошо, когда вокруг пустыня, можно не бояться свернуть с пути.   — Что лучше быть с истинным? — Бэкхён удивляется и это удивление мелькает на его лице так явно, что альфа усмехается. — Фань никогда не меняется, для него это многое значит. И химера понимает, что шатен просто угадал, ведь они были друзьями, не удивительно, что Чан хорошо знает мысли светловолосого.   — Но он не только это сказал, — хмыкает Бён, а потому, вернувший свое внимание к дороге, Пак заметно напрягается. — Он сказал более важную вещь, потому что на самом деле истинность ничего не значит.   — Неужели? — Чанёль сжимает руль флаера, заметно ускоряясь, но Бэкхен даже не смотрел на спидометр, чтобы понять — Чанёль злится, а значит, у него есть отличная возможность задеть альфу, потому что в этом была его слабость.     Слабость Пака такая же, как и у многих других: он ненавидит, когда его мнение сравнивают с землей, но это та вещь, к которой сам Бён привык, сталкиваясь с насмешками; сталкиваясь с тем, что в этом мире никогда не было и не будет справедливости. Лучшее получают только те, кто борются, вгрызаются зубами в свой кусок мяса; в тот самый кусок, который Пак только и может, что обнюхивать.   — Да, потому что, по сути, мы друг другу не нужны, а запахи лишь способ природы поразвлечься.   Чанёль задыхается воздухом. Незаметно, совсем легко. Слова были сказаны с таким ядовитым пренебрежением, словно около трех месяцев назад не Бён Бэкхён предлагал переспать, а кто-то другой. Это не у него был болезненный вид и это вовсе не он испытывал боль, с каждым днем чувствуя приближение смерти всё явственнее. Чанёль сказал об этом, он не имел права промолчать, но и говорить такое не стоило. Потому что лицо Бёна до этого имело оттенки игривой откровенности, насмешливого превосходства, а теперь вмиг потеряло всё, словно на нем не было вообще никаких эмоций.   Он сидит на пассажирском сидении, его ногти впиваются в кожу ладоней чуть ли не до крови, а сам он выдает фразу, из-за которой Пак Чанёль жалеет обо всех своих словах.   — Лучше бы я сдох, чем лег тогда под тебя, — холодно и совершенно обреченно говорит Бён.   — Не говори так, — сипит в ответ альфа и они оба чувствуют, как дергается флаер, потому что Пак не замечает, как случайно жмет на тормоз. Из системы оповещения раздается возмущенное мычание Ифаня:   — Идиот, аккуратнее веди! Я упал из-за тебя, — а Чанёль отмахивается от него, мол «спи там, мешаешь».   — А ты не веди себя так будто тебе не все равно, — последнее, что бросает Бён, прекращая, как ему показалось, абсолютно бесполезный разговор, слыша, как открывается перегородка, а после, поворачивая голову и замечая, как ее ставни разъезжаются в стороны. По ту сторону на кушетке сидит недовольный Ифань, который только бурчит на косорукого Чанёля. Но химеру это не волнует, он отворачивается к окну, а Пак, кажется, зол и потому старается не отвечать на редкие реплики, чтобы не сорваться. Хотя и те вскоре исчезают, потому что окончательно продравший глаза Ву, замечает напряженную атмосферу и предпочитает какое-то время помолчать.     Солнце клонилось к закату и мягкими лучами слепило глаза Чанёля. Бэкхён умудрился заснуть еще около часа назад, как и Ифань который был не в состоянии терпеть напряженную обстановку и закрыл перегородку от греха подальше. Впрочем, сам шатен тоже не мог ее спокойно вынести, но теперь Бён уснул, а Чанёль успокоился. Он медленно вдыхал грудью застоявшийся теплый воздух до тех пор, пока не понял, что запах омеги, на который он не обращал внимания из-за скопившихся эмоций и собственных мешающих всему физическому мыслей, теперь приятно щекочет нос. Пак временами думал спросить, настолько же он приятен для Ифаня, но не мог и, по правде сказать, не хотел. Альфа останавливает флаер, потому что устал, потому что голоден, потому что нужен свежий воздух. Покинув салон, он почувствовал запах раскаленного песка, который пляшет под его ботинками, каждый раз как он пытается поднять пыль, но еще через мгновение чувствует, что выйдя на улицу, он лишился чего-то важного. Он оглянулся на флаер. Стоять прямо перед ним и не заметить это умиротворенное лицо — не сложно. Бэкхён спал слишком мирно, также мирно он только лежал в постели, у которой Чанёль время от времени сидел в ожидании пробуждения омеги. Тогда он тоже смотрел на лицо Бёна, видел как на нем исчезают следы побоев, медленно заживают раны и рубцуются новые шрамы. Чанёль настолько привык быть рядом, что в какой-то момент, сидя перед бессознательным телом, он поймал себя на мысли, что рад тому, что Бэкхён будет обязан находиться рядом, что теперь он раб Пака и никуда не сможет уйти просто так. А потом он качал головой — безвольным он никогда не станет и еще припомнит альфе обо всем, что произошло.   Шатен продолжает смотреть на омегу, видит, как тот чавкает губами во сне, смотрит на его темные волосы, неровными прядями прижатые во сне к стеклу, и улыбается уголками губ, потому что только в такие моменты омега становился теплым и каким-то… родным.   За своими мыслями Чанёль не замечает, как Бэк в какой-то момент резко распахивает глаза, словно почувствовав чей-то пристальный изучающий взгляд. Они смотрят всего мгновение: Бён жестко и с долей укора, словно Чанёль испортил ему приятное сновидение, а Пак слегка растерянно. Альфа спокойно отводит взгляд, понимая, что отмазываться глупо, потому парень, просто пиная ногами песок, уходит к багажному отсеку, не замечая провожающего взгляда брюнета, который потягиваясь, собирался уже покинуть кабину.   Бэкхён почти не обратил внимания на спящего светловолосого альфу, но потом решил его разбудить, ведь ему тоже стоит размяться. Ву что-то бормотал, когда Бэк легонько тряс его за плечо, а потом резко открыл глаза, улыбаясь Бёну, отчего тот на мгновение оробел:   — Уже утро, дорогой? — спрашивает он в шутку, а Бэкхён думает о том, что Ву совсем помешался, и нужно было разбудить его раньше — слишком много спит. Но почему-то в груди Бёна что-то сжалось, он подумал о том, что было бы неплохо проводить с кем-то утро, вставать не на ринг или тренировку, а просто потому, что кто-то будит тебя к завтраку. Бэкхён сглатывает и несильно пинает ногу блондина:   — Уже ужин, идиот, — он улыбается и Ифань думает, что шутка зашла. А Бэкхён покидает салон флаера, натыкается на Пака, чувствует, как от улыбки остается лишь приятное ощущение, когда они сталкиваются глазами, но Чанёль почему-то, усмехаясь, отворачивается первым. Они развели костер подальше от машины, так как становилось прохладнее, потому что солнце село за горизонт слишком быстро, а в надвигающихся сумерках холодный ветер гулял слишком беспечно. Плотно поужинав, Ифань отказался сразу вести флаер, мол: после еды нужно немного отдохнуть. Он сказал, что зальет топливо в бак и сам проверит двигатели, потому что Чанёль наверняка устал, а после удаляется.   — Чанёль, — начинает Бён, видя, как Ву уже отошел к флаеру и скрылся с их поля зрения, — давай решим свои проблемы только на ринге.   — Ты на что намекаешь? — спрашивает Пак, палкой елозя в практически прогоревшем костре. Бэкхён видит, как его брови непроизвольно сходятся на переносице, словно он ожидает тяжелый разговор, но Бэк не собирался ругаться и говорил вполне спокойно.   — Я хочу, чтобы с того момента, как мы снова сядем в флаер, — химера облизывает губы, а пальцами аккуратно проводит по волосам, — между нами ничего не было. — Пак только смотрит вопросительно, и ничего не может сказать, а брюнет продолжает. — Давай сделаем вид, что между нами никогда ничего не было. Ни той ночи, ни ребенка, ни нашей истинности. Мы только сражались на Октагоне и я проиграл тебе, на этом всё. Маленькие всполохи огоньков, появившихся в костре от махинаций Пака, время от времени освещали лицо брюнета. Они появлялись и исчезали достаточно быстро, но Чанёль слишком долго смотрел на лицо Бёна, что даже не заметил, как в какой-то момент огонь, неровными линиями скользя по телу химеры, позволил увидеть то, о чем шатен успел забыть.   Он смотрел, как маленькая родинка ютилась над губой омеги, а на скуле был старый шрам, уходящий чуть ниже по шее. Слегка заметный, но для альфы, словно напоминание о том времени, что он провел в ожидании пробуждения парня; том времени, когда он мог видеть только неподвижное тело и слышать свой собственный стук сердца.   — Хорошо, — тихо произносит парень, словно бы сдавшись, — но с чего вдруг такие желания?   — Я ненавижу тебя, Пак Чанёль, — ровно и слишком обыденно произносит Бэкхён, поворачивает свою голову в сторону флаера, где Ифань буквально в двадцати метрах от них проверяет транспорт на исправность. — Но он, — химера кивает на показавшегося на мгновение Ву, — кажется, он мне нравится.   Чанёль почему-то сжимает зубы, смотрит на друга, который уже направляется к ним и не может поверить в то, что сейчас происходит. Бэкхён хочет прекратить так явно его ненавидеть, лишь потому, что ему нравится Ву? Альфа никогда бы не поверил в это, если бы не заметил легкую улыбку Бёна, когда Ифань сообщил, что они могут ехать.   Пак прекрасно знал, что его друг верит в истинность, но также он знал, что Ву Ифань не против любых отношений. Да и о смешивании крови он знает больше Чанёля, потому если он будет с Бэкхёном, у них наверняка никогда не возникнет недопонимания и Бэк вряд ли рядом с таким, как Ву подумает о смерти. Но Чанёлю всё равно это не нравилось.   Он смотрел на то, как Бён и Ву сели в флаер и только тогда поднялся, также направляясь в транспорт и замечая, что костер совершенно прогорел. Настолько, что даже тушить его будет бесполезно, потому что всё и так закончилось.