Знакомьтесь, Дженна Уолест

Калифорния. Дом Уолестов. 8:01

— Дженна! Доченька! Ты уже встала? Если нет, то поднимайся быстрее, если не хочешь опять опоздать! Мисс Блэк уже звонила мне несколько раз по поводу твоих опозданий! — Именно так начинается каждое утро буднего дня. Дженна обычная семнадцатилетняя ученица старшей школы. Ничем особенным она не отличалась от других своих сверстниц: невысокий рост, темные волосы, практически обыкновенная внешность, лишь на лице выделялись ее зеленые мамины глаза, вечно что-то ищущие, но ненаходящие, и папина улыбка с ямочкой над губой. Вкус у нее был своеобразен как и на одежду, так и на людей, но, возможно, сказывался юношеский максимализм, как это часто бывает у подростков. Дженне осталось закончить последний класс, двенадцатый, поэтому сейчас очень важно хорошо учиться, пусть не всегда это удается и делается с удовольствием и рвением. Уолест умела посадить себя за скучный учебник по химии и сидеть читать, но никогда не могла притворяться, что ей что-то или кто-то нравится. Лицемерие не было ее отличительной чертой, а вот постоянное негодование — да. Лезть на рожон — еще одна черта максимализма. Медленно встав с кровати, она поплелась в ванную комнату, потягиваясь и стараясь протереть глаза — ранние подъемы не были ее сильной стороной. Как и большинство подростков, она была закоренелой совой. Умывшись, Дженна надела школьную форму сине-красного цвета, убрала волосы в высокий небрежный хвост и пошла завтракать. — Что сегодня на завтрак, мам? — спросила по привычке. — Блинчики с джемом. Держи, — перед носом возникла тарелка со стопкой блинов, действительно политых джемом и дымящихся от жара. — М-м! Пахнет очаровательно! А где папа? — в рот отправился первый кусок, нанизанный на вилку. — Ты слишком долго спишь, дорогая, — уклончиво ответила миссис Уолест, намыливая тарелку. — Папа уже уехал на работу. На ее шее болтался желтый фартук в мелкий цветочек, которому было сто лет в обед, но Дженне всегда он нравился, ведь он так напоминал ей о всех хороших теплых моментах, связанных с этой кухней и мамой, о детстве, когда она могла наблюдать за процессом готовки, и о маминых длинных волосах, которые она уже несколько лет состригла до плеч. Миссис Уолест (в девичестве Уайт) обладала приятной наружностью, внушающей доверие каждому, кто с ней мало-мальски был знаком. Правда, скоро обнаруживалось, что у очаровательной женщины весьма твердый и непреклонный характер, который, чтобы выдержать, нужно иметь стальные нервы... и не только. — А почему он так рано ушел? — с набитым ртом опять спросила Дженна. — Обычно же к десяти. — А не слишком ли много вопросов? Давай доедай и марш в школу, а то чувствует мое сердце, что сегодня ты опять опоздаешь. — Сердце ли? — с усмешкой спросила она, но, столкнувшись с не самым веселым выражением лица матери, примолкла и продолжила более смиренным тоном: — Да поняла я, доем и побегу. Позавтракав и навернув еще чашку кофе, Дженна юркнула по лестнице наверх, в комнату, за полупустым рюкзаком, заполненным только тетрадями и пеналом. Дом Уолестов двухэтажный, хотя некогда имел лишь один этаж. На первом располагаются кухня с ванной и гостиная, а на втором — комната родителей Дженны, ее собственная, еще одна спальня и ванная комната для гостей. Среди домов их района он ничем примечательным не отличался, даже двор и клумбы были очень похожи на соседские. В общем и целом, семейство Уолестов было типичным для этой местности. Для полной унификации не хватало только четвероногого питомца из семейства собачьих. Дженна наскоро обула кеды, накинула ветровку и с энтузиазмом подхватила рюкзак, выглядывая в коридор. — Я в школу! Пока, мам! — Хорошо, солнышко! Рано меня не жди. У меня вечером встреча с юристами. Папе тоже передай. — Ага! — сказала напоследок девушка, перед тем как захлопнуть дверь.

Дженна

Я выскочила на улицу. Какая сегодня хорошая погода! Надеюсь, я сдам сегодняшний тест по физике и покончу с этим раз и навсегда. Вообще слово «физика», как и остальные технические науки, не ассоциировалось у меня ни с чем хорошим, кроме как с головной болью, но все это вполне терпимо, если думать только о хорошем или хотя бы стараться. Все проходит, и это пройдет, верно? Единственной моей ошибкой было оставить эту гадость на последний год. Додумалась же курс физики записать на двенадцатый класс! Зато в прошлом году была благодать — одни гуманитарные... Мимо меня проехал на велосипеде маленький мальчик и улыбнулся мне. Я улыбнулась в ответ, и мое настроение стало еще чуточку лучше. Сердце предчувствовало хороший, нет — отличный день. Нащупав телефон и наушники в кармане ветровки, я достала их и включила случайный трек. Не знаю, что должно сегодня случиться, чтобы испортить мне настроение.

***

Я сидела и сосредоточенно писала ответы в своем бланке. В голове произошел целый мозговой штурм, хоть я была и одна. От напряжения болела правая рука, постоянно сжимающая ручку или то и дело щелкающая ею, отчего одноклассники вечно раздраженно бросали на меня косые взгляды, а я только виновато улыбалась. Простите, но стресс могу снять только так. Хотя бы ради себя я должна справиться. Я была близка уже к пониманию, какой формулой воспользоваться, как от верного решения отвлек нетерпеливый стук в дверь. Это на секунду вернуло меня в реальность, но формулы снова захлестнули с головой, и я вновь погрузилась в задачу. Дверь открылась, и с порога показался директор, подзывающий мисс Купер к себе. О чем-то шепотом переговорив, она неожиданно произнесла мое имя, чего я вообще не ожидала: — Дженна, дорогая, пройдите, пожалуйста, в кабинет директора. Это очень срочно. «Что же ему от меня нужно?» — подумала я и, недовольная, вышла из кабинета, так и не закончив задачу. Надеюсь, не успею забыть, к чему я уже пришла. Интересно, мисс Купер позволит мне сдать работу позже в качестве компенсации за потраченное время? Что-то сомневаюсь. Дверь в кабинет и он сам были мне хорошо знакомы, но каждый раз, находясь здесь, невольно к горлу подскакивали волнение и страх. И это ясное дело: меня сюда, как правило, вызывали только чтобы сделать выговор или отругать. Часто я просто случайно оказывалась в гуще событий или же, напротив, не просто так на рожон лезла. Но сегодня я еще ничего не успела натворить, как мне помнилось — первые четыре урока прошли сравнительно спокойно. Оттого-то было несвойственно страшно. Когда не знаешь, чего ждать, еще страшнее, чем когда можешь оценить все риски и последствия. Набравшись смелости, я постучалась и получила согласие, чтобы войти. — Мистер Роббинс, вы хотели что-то… обсудить со мной? — я замерла, увидев отца, сидящего на стуле напротив директора. Услышав мой голос, он повернулся полубоком, мрачно глядя на меня. Да и лицо директора было не лучше: насупленное, остервеневшее, серьезное. И если для директора школы это вполне привычное амплуа, вечно задорного отца в угрюмом виде я видела слишком редко, чтобы не схватить приступ паники. Что-то екнуло у меня под сердцем. Ох и нехороший это знак. Меня отчислят? Он узнал о разбитом окне в раздевалке? О списанном тесте по французскому? Что? Что такого случилось, что отец как на смертном одре сидит здесь? Скажите уже наконец! Взяла себя в руки, решила не выдавать раньше времени и уточняюще протянула: — Пап? Он медленно поднялся, будто у него конечности были из титана, а на плечах — непосильная ноша. Брови его свелись к переносице, губы сжались в тонкую полоску. Я почувствовала дрожь в коленках. — Мистер Уолест, как я и говорил, можете не беспокоиться. Дженна будет освобождена от уроков в ближайшую неделю. Думаю, на этом все… И мне очень жаль. — Но почему? Я же ничего не сделала! — воскликнула я, несогласная с отстранением, даже не зная, за какие заслуги получила его. Папа положил руки мне на плечи, заставляя дать заднюю, и впечатал меня в пол. Меня отстраняют, а он даже не сопротивляется! — Детка… — он подбирал слова. — Мама… — При чем здесь мама вообще? — нахмурилась я, решительно ничего не понимая и стряхивая руки отца с плеч. — По какой причине меня отстраняют? И почему ты здесь, а не на работе? Что происходит, наконец? Я тяжело дышала и хмурилась. Поговаривали, так я становилась похожей на маму, но мне бы сейчас чуточку ее стойкости и самообладания. — Ты ни в чем не виновата. Кое-что случилось... Мама... попала в аварию по пути на работу. Мне жаль, малышка. В этот момент все замерло вокруг меня. — Что? Что все это значит?.. Дыхание перехватило. Это было не отстранение. Лучше бы это сто раз было оно. Я впервые видела отца в таком состоянии. Его глаза покраснели. — Она ехала на работу, со встречной полосы мчался какой-то лихач… Мне звонили из больницы... Ее больше нет, Дженна, летальный исход. Никто не выжил. — Нет… Должно быть, это ошибка, — я резко отстранилась от отца, задев рукой зазвеневшую китайскую вазу на полке. — Это бред. Скажи, что это такое наказание за разбитое в раздевалке окно! Директор снял очки и потер переносицу, отец виновато смотрел на меня, и я поняла: у него нет оправданий. Это не шутка, нет. А окно их вовсе не интересует, что подтверждало самое худшее. — Мне жаль, — только повторил он. Я нервно усмехнулась, пятясь назад. — Собери вещи. Я буду ждать тебя в машине. Не ответив, я вышла из кабинета. Сердце бешено колотилось в груди, будто сейчас вырвется наружу, но в голове, к удивлению, было пусто, а в глазах — сухо. Я медленно поплелась в кабинет, представляя, что все это обычный плохой сон, который вот-вот кончится, а я проснусь и пойду завтракать мамиными блинчиками с джемом. Не может быть, чтобы я ела последний завтрак, приготовленный ею, последний раз видела ее в желтом фартуке и слышала ее ворчание по поводу моих опозданий. Не верю. Я отказываюсь в это верить!.. Я сдала бланк с ответами, так и не закончив дурацкий тест, взяла рюкзак, игнорируя слова преподавателя и одноклассников, которые звали меня по имени. На улице было тепло и хорошо, как и утром. Вот только все почему-то стало серым вокруг. Я села в отцовский джип на заднее сидение и откинулась на подголовник. Несвязные мысли посещали меня: будет ли завтра дождь, сходит ли Стейси на свидание с Томом, почему я не сказала маме «люблю» перед выходом? Отец молча завелся, и мы тронулись с места. Сначала тихо гудело радио, а потом и его раздраженным движением выключил отец. Я смотрела в открытое окно, откуда обдувало теплым ветром, похожим на морской бриз в Лос-Анджелесе. У нас там такой замечательный домик на побережье есть… Достался отцу от бабушки. Правда, ночами жуткий холод, но пейзажи, море и вкусная еда компенсируют это с лихвой. Машина остановилась. Я пришла в себя. — Детка, мне нужно проехать в участок. Побудешь пока одна? — Я жалобно посмотрела на отца в заднее зеркало с мольбой бросать меня сейчас. — Это ненадолго, обещаю. Мы попрощались, и я осталась стоять у порога в одиночестве. Казалось, что-то изменилось. Но все говорило об обратном: клумбы продолжали благоухать, прореженные мамой на выходных, коричневую крышу, которую мы красили с папой вместе, пригревало солнце, чуть потертый коврик перед дверью сообщал «welcome», как и обычно. Все на своих местах. Я замерла у входа. Что-то не позволяло мне зайти внутрь. Что-то подсказывало, что если я зайду, мое сердце разорвется, разобьется, треснет на миллион осколков, и я больше никогда не смогу оправиться от этого. В конце концов спустя некоторое время я открыла дверь. В коридоре еще едва уловимо пахло утренним кофе и блинчиками. Я медленно спустила рюкзак с плеч и прошла в обуви на кухню, не сняв ни ее, ни плащ. На спинке стула сложенный пополам болтался мамин желтый фартук, кое-где обляпанный и протертый. Я осторожно взяла его в руки, будто он вот-вот рассыпется, исчезнет навсегда. Сжала, чувствуя жесткую фактуру ткани. Поднесла к лицу. От него пахло цветочными духами и корицей. От него пахло мамой. Я рухнула на колени, прижимая вещь к себе. Из глаз брызнули непрошеные слезы, которые все это время я держала в себе. Я поражалась своей стойкости и спокойствию, но сейчас поняла, что это было всего лишь затишьем. — Мам… — всхлипнула я. — Почему?.. — просипела и свернулась на полу калачиком. Если бы я только проснулась раньше, чтобы самой приготовить завтрак, она была бы жива. Если бы я только позвонила ей во время обеда, чтобы задержать ее в офисе на пару секунд, если бы я только старалась чуточку лучше, ничего бы этого не было. Сердце болезненно защемило. И почему я только не обняла ее перед уходом, не сказал, что люблю? Дочь года, что еще сказать. Я прижала фартук к лицу и зажмурилась, желая, чтобы эта обжигающая боль внутри меня когда-нибудь утихла. Беспомощность свернувшись на полу, я закрыла мокрые глаза. Сил подняться не было. Отец вернулся поздно вечером. К этому времени я кое-как доползла до кровати. Мы в молчании отужинали вчерашней пастой, кусок которой в горло не лез. Наверное, потому, что это последнее, что осталось от мамы — вчерашние макароны в пластиковом контейнере и фартук в цветочек.

***

Была глубокая ночь. Я прошла через темную комнату и устало положила черную сумку на стол, залитый лунным светом. Молния на черном платье предательски не поддавалась, будто бы говоря мне, что я обречена носить этот траур до конца своих дней. Я сдалась и упала на кровать. Сил не было ни на что. Истощена морально и физически. Последние дни были просто отвратительными. Сначала прощание с мамой, подготовка дома, куча людей, которых я отродясь не видела, но которые от всего сердца «сочувствовали моей утрате» и жалели «бедную девочку». Потом отпевание, похороны, последние слова, холодная горсть земли… Я все еще не верила, что весь этот ужас происходит действительно со мной. Как в течение недели я проделала путь от девочки, которая ругается по пустякам с родителями, до той, что хоронит собственную мать. Поздний вечер превратился в ночь. Несмотря на ужасную усталость, мне не спалось. Голова ужасно раскалывалась, глаза опухли и болели — их я благополучно выплакала за последние три дня, — нос забился, так что дышать тоже удавалось с трудом. Мозг с трудом осознавал кавардак, происходящий в нашей жизни. Я тихо встала, опустив ноги на прохладный пол, и вышла на балкон, где еще более холодный кафель отрезвил меня окончательно. Я посмотрела на звезды и почему-то подумала о маме. Она так любила темноту, потому что тогда можно было рассмотреть самые яркие звезды. Мы часто искали созвездия летними ночами. Точнее, мама хорошо ориентировалась, а я вечно выдумывала звезды и созвездия. А сейчас я осталась одна. Одна среди россыпи холодных звезд. «Почему она так рано умерла? — подумалось мне. — Почему так внезапно? Почему она? Почему…» Я села на пол и обхватила коленки руками, будто это утешит меня. Бирюзового цвета футболка задралась со спины, и я почувствовала ночную прохладу на своей коже. Мама сказала бы не сидеть на холодном, но ее больше нет. А значит, запретов теперь не будет. — Я отдам все что угодно, лишь бы моя мама осталась в живых, — сказала я вдруг, посмотрев в ожидании на небо, будто оно, как в «Принцессе и лягушке», исполнит мое заветное желание. Но я не Диана, а жизнь, увы, не диснеевская сказка. Как будто оно что-то может сделать. Но с каких пор небо исполняет желания простых смертных? — Значит, все что угодно? — послышался бархатистый голос с другой стороны, от которого волосы дыбом встали, и из темноты вышел высокий парень со светлыми волосами, которые прикрывали правый глаз. Я вздрогнула от неожиданности, не рассчитывая, что на моем маленьком балкончике второго этажа может появиться какой-то незнакомый человек, похожий на какого-то психа-маньяка. Одет он был в белую рубашку, во фрак до пола, черные брюки с ботинками. Образ его дополнил галстук-бабочка. Веяло от него чем-то странным… Опасностью? Передо мной, о чем я еще не догадывалась, стоял Билл Сайфер собственной персоной… ㅤ