Безжалостное время

      Прислонив ладонь к холодному окну, Маринетт закрыла глаза и глубоко вздохнула. Прикусив нижнюю губу, девушка коснулась лбом стекла, чувствуя, как оно остужает горячую голову. Хотелось плакать, хотелось выплеснуть эту застоявшуюся печаль изо всех уголков сердца, но… Отодвинувшись, девушка вновь подняла взгляд на окно.       Темно, за стеклом было так темно и, наверное, холодно. На небе не было ни звезд, ни луны; только темнота и лишь темнота. Ночью все мысли имеют привычку проясняться, становясь кристально прозрачными и показывая свою истинную суть. А из всех мыслей, что весь день занимали голову Маринетт, сейчас осталась лишь одна. – Не хочу, – тихо прошептала она, безвольно складывая руки на коленях. – Не хочу, – все так же тихо повторила девушка, осматривая комнату, полностью заваленную коробками. – Не хочу, не хочу… – словно это могло отстрочить неизбежное, все повторяла и повторяла Маринетт, чувствуя, как горячие слезы очерчивают скулы и попадают в рот, моментально наполняя его соленой горечью.       Давно минувшие дни ее счастья все еще хранились в этой комнате. Ими дышал ее рабочий стол, ими скрипела ее кровать, тот небольшой балкончик прямо кричал о них, стоило взгляду Маринетт хоть на секунду остановиться на нем. Она не готова завтра утром простится с этим местом, не готова и не хочет. Пусть неудобно, пускай! Но это место — дом, в котором она выросла…       Шмыгнув носом и стерев ладонью непрошеные слезы, она посмотрела на холодную кровать, из которой ее поднял чей-то разговор на улице. Говорившие уже куда-то ушли, а Маринетт все так же находилась у окна, напряженно всматриваясь вдаль. Зачем? Она и сама не скажет. Возможно, чтобы увидеть мелькнувшую черную тень на крышах и услышать тихий звон небольшого колокольчика; может, ей хочется все-таки найти на небе сегодня луну или заметить блеск звезд… Да какая разница? Но девушка, не моргая, всматривалась вдаль, о чем-то печальном размышляя и изредка быстрым движением руки смахивая слезы, что медленно катились из ее глаз.       Плакать вошло в привычку. Прозрачные слезы медленно заполняли пространство серых будней, давая девушке возможность высушить до дна свое несчастье. Эти ноги… эти чертовы больше не ходящие ноги… Они стали ее бременем, тем камнем за душой, от которого все мечтают избавиться, но у Маринетт и надежды на это не было.       Два безвольных куска практически атрофировавшихся мышц — отвратительно. Маринетт и сама иногда не могла понять, зачем продолжает жить. Она все цеплялась за спасительный образ той всесильной Леди Баг, которой когда-то являлась. Возможно, если бы Тикки бросила ее в самом начале, то Маринетт не смогла бы жить и знать, что ее заменили… Уйти было бы проще, но пока маленькая квами все еще с ней, это дает Маринетт глупую, необоснованную надежду, а каждый прожитый день лишь душит жестоким напоминанием о собственной слабости. А потом она вновь, в который раз, просит Тикки найти себе новую хозяйку.       Маринетт запуталась и ей все время хочется плакать...       Девушка с силой ударила по одной из ног, ничего не ощущая кроме горящей кожи на ладони. Еще раз шмыгнув носом, она с предательски дрожащей губой смотрела, как на безвольном бедре появляется красный отпечаток ее кисти. Почему? Почему именно она? Почему именно в нее? За что? Каждый раз мысленно задавая эти вопросы, но никогда не находя ответы, она лишь еще больше замыкалась в себе…       Тихо ухнув, ночная птица пролетела мимо ее окна. И это в центре Парижа? Слабо улыбнувшись, Маринетт вновь вытерла слезы и посмотрела в окно. Фонари тускло освещали свои кусочки улицы, собирая ее в единую длинную дорогу. Странный, ничем неповторимый запах ночной прохлады и выпечки, надежно засевший в этих стенах, укутывал в свои объятия, мягко утяжеляя голову девушки.       Зябко поежившись, Маринетт потянулась за мягким, но слегка колючим пледом, лежащем на ее кровати. Накинув его на плечи, она вновь подняла взгляд на окно. Пустым провалом, словно портал в другой мир, оно показывало ей холодную ночную улицу, по которой она и сама бы была не прочь пройтись, но… Проведя пальцами по гладкому прохладному стеклу, очерчивая прямые линии фонарей, она лишь глубоко и рвано вздохнула, печально отводя взгляд. Но она не может, и все. И нет никаких дополнительных «но» или «как», просто не может и не сможет. Как не крути под микроскопом камень, если в нем есть трещина, то тут уже ничего не поделаешь…       Решив, что поспать все же стоит, Маринетт отъехала от окна, приближаясь к кровати. С легким скрипом половицы прогибались под тяжелым креслом, пока девушка надеялась, что это не разбудит родителей. Не беспокоить родителей вошло в привычку. Меньше проблем. Меньше внимания. Меньше любви… Стремясь отгородиться от всего, она все так же выстраивала стены. Слой за слоем, кирпич за кирпичиком… не понятно на что надеясь, не ясно куда стремясь, но не желая смиряться.       Пусть Маринетт каждый раз говорила себе, что все кончено; что ноги — лишь ненужная боле для нее конструкция. Но все равно продолжала бороться. Там, внутри, защитница Парижа стремилась вновь придать девушке стимул идти дальше. А нет ничего больнее горящей огнем надежды, что сжигает изнутри, оплавляя сердце и душу. Ох, сколько раз она пыталась затушить в себе этот глупый, приносящий лишь боль пожар. Но… стоило малейшей мелочи попасться на глаза Маринетт, как в душе вновь вспыхивали еле потушенные чувства.       Чувства Надежды и Страдания… – Добро пожаловать домой, – тихо прошептала миссис Чэн, отворяя дверь в небольшой дом и пропуская вперед свою дочь. – Я пойду работать. Где моя комната? – пусть и звучало грубо, но Маринетт очень хотелось остаться одной. Необходимо нужно было срочно оказаться наедине с самой собой. Не боясь, чтобы случайно дрогнувшее лицо выдало очередную слабость. – Вот, милая, сразу за поворотом. – Благодарно кивнув, девушка въехала в свою новую комнату.       Большая и наполненная солнцем она, казалось бы, должна была быть очень уютной, но, на самом деле, лишь вызывала у Маринетт ноту грусти, печально звучавшую где-то в глубине ее сердца. – Маринетт, – лицо матери показалось из приоткрытой двери. – Мы скоро расставим все вещи. Есть какие-нибудь определенные пожелания? – на секунду задумавшись, девушка подняла неуверенный взгляд на мать. – Нет, н-ничего такого, – хотя так хотелось прокричать, что хочется домой. Туда, где даже стены пропитались ароматами выпечки.       Потянувшись пальцами к телефону, девушка уверенно набрала в сообщениях свой новый адрес, отсылая его подруге. В ответ моментально прилетело короткое: «Забегу, как смогу!». Мягко улыбнувшись, Маринетт лишь покачала головой, понимая, что у подруги сейчас и так слишком много дел, чтобы еще и навещать ее. – Свадьба, – задумчиво выдохнула девушка, закрывая глаза. Интересно, а у нее вообще когда-нибудь теперь появится любимый человек? Кому она вообще нужна вот… такая? Любой хочет подтянутую красавицу, а не сломанную Маринетт. – Хах, – пусто усмехнувшись, девушка вновь открыла глаза, внимательно всматриваясь в пустоту белого потолка. Даже трещин — и тех нет. Такие же белые стены. Слишком уж… белое. Надо поскорее заставить все мебелью, поскорее, а-то так уж слишком одиноко.       Провернувшись на своем кресле, она с тоской уставилась на закрытую дверь. Чего ей сейчас хотелось? Хах, да она сама и не скажет. Девушка хотела множества вещей, но они были так незначительны, что моментально убегали, стоило всерьез задуматься над этим вопросом.       Мириадами глупых желаний они вспыхивали у нее в голове, моментально опадая трухой несбыточных надежд ниже, чем ее стопы когда-то касались пола. Наверно, самым ярким желанием Маринетт стала именно надежда вновь встать с этого дурацкого кресла. Ноги… стали для нее словно оковы, кандалы. Личная клетка, что все быстрее и быстрее сжималась, душа девушку в своих стальных объятиях. Она задыхалась, просила прекратить, но с каждым днем дверца отдалялась еще на шаг. Тот самый шаг, что она больше не в силах сделать. И вряд ли когда-нибудь сможет.       Словно обломив девушке за спиной оба крыла, но с какой-то садистской жалостью оставив жить, кто-то явно упивался зрелищем ее медленной агонии. В неком наслаждении смотрел, как в бездушном пламени сгорают все ее мечты и планы, как рушится сама ее жизнь. Но как она молила прекратить все это. Как резало ее внутри понимание того, какой она стала в одночасье слабой. Такой сильный, самостоятельный и прекрасный образ героини рассыпался у нее в руках, просыпаясь пеплом между пальцев, оставляя на ладонях лишь две маленькие сережки — словно еще одно напоминание бессмысленности ее существования.       Смешивая слезы с пеплом, Маринетт все шла к следующему дню, даже не надеясь на просветы черных будней. Улыбаясь, натягивая пустые маски, она старалась не показывать никому свою душу, что трескалась и кричала от боли и пустоты, вдруг захватившей ее.       Страшно. Ей все время было страшно. И без разницы кому, Маринетт или же ее душе. Они обе тряслись от страха и злобы из-за собственных недостатков. Как долго и бесполезно Маринетт корила себя, что так многое не успела сделать, что так многое пропустила, что так многое просто постеснялась. Сейчас это стало просто невозможным. Бессмысленно собираться с духом или набираться храбрости. Уже бессмысленно. Как и все ее существование…       А жизнь все бежала дальше, безучастно отворачиваясь от одинокой души. В доме стало уютнее, на душе — чуть теплее. Все так же улыбаясь, Маринетт чувствовала, что ломается, коверкается изнутри. Срывы, бесконечные перепады настроения и жалость к себе — она все это ненавидела, но прервать была не в силах. Хотелось кричать. Все время хотелось что-то сделать с бесконечным напряжением. Дать волю эмоциям и плакать на весь мир…       В серых буднях солнца светом блеснуло событие, что Маринетт пропустить была не в силах. Столь белоснежная улыбка Альи подбадривала подругу, давая силы на дальнейшую борьбу. Уже не со злом, а с самой собой. – Ты все-таки пришла, – прошептала Алья, мягко обнимая подругу. В воздушном платье цвета слоновой кости, с тоненькой талией и так ярко сверкающими глазами — она была бесподобна. Так прекрасна, что у Маринетт перехватывало дыхание от одного взгляда на красавицу, что сегодня скажет свое тихое, но столь важное «да». – Ты прекрасна, – не став лукавить, честно выдохнула Маринетт, восторженно наблюдая за легкостью и изяществом Альи. Вся она словно светилась изнутри, стирая из головы Маринетт все страхи и кошмары, что стали там слишком частыми гостями. Легкие кудри, лежащие на плечах; кисти рук, неуверенно зажатые в кулачки; чуть подрагивающий голос, что так честно передает все ее волнение. – Спасибо, – благодарно ответила Алья, вновь смотрясь в зеркало. – Ты же будешь рядом со мной? – ее тихий, но столь важный вопрос мягко коснулся головы Маринетт, помогая ей кивнуть. – Конечно, не говори глупостей, – стирая глупые слезы радости за подругу, так же негромко произнесла Маринетт, вновь оказываясь в объятиях Альи. – Вновь спасибо, Маринетт, подруга, – так же быстро промокнув глаза, неожиданно наполнившиеся влагой, две девушки тихо засмеялись то ли от счастья, то ли от волнения… – Адриан тоже придет, – шмыгнув носом, вдруг сказала Алья, краем глаза наблюдая за девушкой. Пытаясь переварить полученную информацию, Маринетт удивленно покачала головой, не зная что и сказать. Видеть его… не хотелось, совсем, но встретившись со столь прекрасным взглядом подруги, девушка не стала возмущаться, понимая, что это — лишнее.       Да — страшно, да — неловко, да — не хочется, но… не стоит того, чтобы бросить Алью одну из-за очередного темного страха, что серой змеей забрался в грудь. – Я-ясно, – стараясь говорить как можно ровнее, выдохнула Маринетт, уводя глаза в сторону. Она справится, пусть и потом подушка будет мокрой от слез, но… ей ведь это не впервой?       Печально усмехнувшись, Маринетт чуть отъехала назад, давая Алье пройти. Ведь время пришло.