Pobre Diabla

Ночами было холодно, Эль Диабло не врал. Лед не таял, ни в кофе, ни в коньяке… Харли подолгу сидела на скомканном одеяле и смотрела на спящего Чато, это отгоняло тоску, притупляло чувство необъяснимой тревоги. Иногда осторожно гладила его по голове со слегка отросшей на ней щетиной; всегда спящий тихо, но чутко, он только поближе придвигался под ее ладонь, не просыпаясь. Мальчик мой, любовь моя… Завтра опять пойдет скоблить лысину опасной бритвой до блеска, но – стиль есть стиль, как ни крути. Харлин заставала себя на краю этого аэродрома, свесив ноги в пол, с мужчиной всей своей жизни за спиной и напряженно думала о том, откуда взялась эта сосущая пустота на месте души. Они обкатали весь город с окрестностями, перепробовали все вино и весь хамон на дивном побережье. Сантана терпеливо учил ее своему языку, Куинн путала спаньол мексикано и итальянский, стряхивала песок со страниц старенького разговорника (где только он его выкопал, пройдоха), трясла им, как погремушкой, изображала обмороки на перилах крыльца, но ничего не помогало, Эль Диабло был непреклонен. Дался ему этот язык, - проще было опоссума научить курить, чем пробудить в Куинн полиглота. Ей хорошо давался французский «Allez!» с нотками Ривьеры, и все. Неистовая страсть не утихала с рассветом: надо было надышаться ей, налюбиться, прийти в такой восторг, чтобы потом с полчаса тело потряхивало от пережитого упоения. Это было нечестно, запрещенный прием, перетекание друг в друга, Харлин и море, Харлин и Чато, Чато и его солнечный город. Она никогда не любила кьянти, но бокалами пила местное домашнее вино, а потом они, как школьники, сбежавшие с экзамена, целовались в машине до одури. И не только целовались, и не только, конечно, в машине. - Ты чего не спишь? – он приподнялся с кровати, не открывая глаз. Дестра, синистра*, сколько еще сердце Куинн будет выскакивать из-за ребер во все стороны при звуках его хриплого голоса. - Ночная полуночница... - Пойду, посижу на свежем воздухе, - смотреть в темноту было невыносимо, Харли сунула ноги в его шлепанцы, натянула первое, что попалось под руку – майку, тоже с плеча Эль Диабло. – Не вставай. - Куртку мою надень…, - Чато опустился обратно, сунул сложенные ладони под подушку, удобно пристроился на ней щекой. Харли присела рядом, ненасытно рассматривая овал удивительного лица, темное плечо, выскользнувшее из-под одеяла, контур мужского тела под ним, всего Чато Сантану, о котором хотелось писать романтические письма на большой свет в эпистолярных жанрах и сдерживать сердечную мышцу, чтобы, зараза, не разорвалась от этой огненной нагрузки. Это все было оговоркой на то, если бы психиатр Квинзель умела изъясняться литературно, а не сухарными терминами своих скучных учебников. То ли крик боли, то ли любовный стон. - А я тебя люблю, - негромко сказала она в сгиб мужской шеи, с чистым, свежим запахом крема для бритья и самого Чато, нагретого, как камень в пустыне, как барханный песок по-над караваном и озеро в зыбком мираже. – Просто до ужаса, правда, не знаю, как об этом красиво сказать. После своих слов, в блаженной полутьме, их вечной спутнице, Харли с нарастающим ликованием увидела, как он улыбается. В первый раз за все время их знакомства, от тюрьмы до горячих точек, куда кидали Отряд. У Эль Диабло была потрясающая улыбка, растерянная, беззащитная, белозубая, с морщинками вокруг лучистых глаз, она преображала его лицо ореолом мягкости и всепоглощающего, самоотверженного, нежного обожания, на Харлин смотрел совершенно другой человек, в глазах которого океаном плескалась нежность без краев… Все внутри скрутилось в крутой ком, омыло ярким светом изнутри, подступило к горлу, ударило дрожащей волной в кончики пальцев, обреченно, сладко, мучая ускользающим счастьем. - Дурочка, - Чато на несколько секунд прижал ее к себе, жаркому ото сна, градусов на десять горячее, чем всегда, - говори некрасиво. Только не молчи. Теперь жить невозможно без твоего трепа. - Придется терпеть, миамор, - сказала Харли, нашла в темноте его лоб и поцеловала аккуратно в середину занесенной косы правосудия. – Спи, я скоро, - и, накинув его привычный сине-черный бомбер на плечи, вышла в сад, мягко ступая, как грациозная кошка-подросток в безразмерной для нее обуви. На ступеньках к Куинн присоединился гулявший ночью Чико, потерся щекой о ногу девушки, коротко приветствовал низким урчанием с горловым эхом. На горизонте уже занималось бледное утро, прозрачное, как молочная пенка в фарфоровой разбитой кружке. - Харлин…, - кого она не ожидала увидеть среди своего мексиканского рая, так это Флэга, прижавшегося к калитке сада. В полной униформе, кажется, даже с дробовиком за плечами. Его бледное усатое лицо резко контрастировало с синей зеленью краски на витых прутьях, и ведь не зашел, не ворвался раньше, все сразу понял, старый солдафон, по майке, куртке и ее растерянному виду. Так проносится мимо скоростной поезд со своей сверкающей, настоящей жизнью внутри, той, которую он пришел остановить карающей дланью. – Надо поговорить. Пойдем в машину. За воротами стоял его извечный черный «Кади», хромированная зверюга с бронестеклами - эти тупые вояки не меняют свои приоритеты. Охрана из двух жлобов Уоллер, каждый раза в два выше ее ростом, вооруженные до зубов, и играет в магнитоле что-то тихое, классическое, фоном в увядающие уши. Обманчивый покой для ведомого на казнь. - Зачем приехал? – Как нашел - она не спрашивала, Рик достанет каждого из них из-под земли, если захочет. Зачем было ехать куда-то в третий Рим, когда обычно вызов «Отряда» идет через мобильную выделенную линию, или дело настолько серьезное, что Флэг сам не свой, дергает бородешку, не зная с чего начать, сучит берцами под торпедой. - Он жив, - внутри поднялась тошная волна ярости, захлестнула с головой, перекрыла кислород в легких, оживший кошмар подгребал к ней на подбитых паучьих лапах, и Харлин Фрэнсис Квинзель смотрела ему в лицо без страха, да!, без страха, но с нелюдской ненавистью, перекошенной, как царь Леонид, пинками сбивавший неугодных в бездонную яму. Понятно сразу было, кто это «он» и почему выжил. – Он жив и взял в заложники Бэтмена. – Второй приступ заставил Куинн бессильно застонать, хватая Флэга за ворот бронежилета. – Нет, это еще не самое плохое, Харлин… Подожди, не дергай ты меня! - Да что, мать вашу, может быть хуже, - зашипела она в лицо своему командиру, добираясь до его слабой теплой шеи коротко стрижеными когтями. – Пропустить смерть этого больного ублюдка только ваша поганая служба может. Как будто останки в той вертушки никто не ковырял… Куинн опасливо оглянулась на дом, тихий и уютный даже без света в окнах. Только бы Чато не проснулся раньше времени: если узнает об этой беде, она чуяла, не сдержится, достанется всем в радиусе километров ста. Его буддистское спокойствие было только ширмой для настоящего лица, годы тренировок сделали из Сантаны саму сдержанность, но Джокера он продолжал ненавидеть с диким, подспудным отвращением. Пожалуй, ни к кому он не питал такой бешеной злобы, как к нему, - сказалось первое задание и врезалось в память. Это значит – опять пожизненный срок, опять отсидки в разных камерах. Уж за него Харли будет драться до последнего, пока не убьют или вырубят. - Он просит выкупом тебя, - от исступления Харли даже выпустила Рика из стальной хватки, лютый гнев заставил прикусить язык. – Ты понимаешь, он даже сообщение оставил. Мы не можем так рисковать жизнью Бэтмена, надо что-то решать. - Бэтмена не можете, а моей – пожалуйста, - глухо сказала она, провожая взглядом тоненький планшет из руки одного жлоба к Рику. На нем светилось знакомое ненавистное лицо, криво накрашенные губы, сталь на зубах, безбровый безобразный облик из фильма ужасов. «Называй меня пудинг!», - шептал он в окропленное простым бриллиантом ушко, когда Харлин передергивало от омерзения. Ведь все видел, видел и наслаждался ее бессилием. «- Девочка моя, - очередная пауза между толчками сердца, в которую умещалось все, тщательно скрываемое, подспудное, темное, мглистое, - девочка моя, я скучал! Видишь, чтобы вернуть тебя я даже поймал мышку, красивую мышку, ту, которую ты так любишь (крупный план выхватывает залитое кровью лицо Бэтмена, толстые щеки с небритой седой щетиной под черной маской в пластиковых ожогах. Сдался, Бэтси, силенки уже не те!) Я знаю, тебе это понравится. А как тебе понравится то, что теперь я управляю вашими маленькими игрушками на отстрел башки? Приятно иметь в штате хорошего хакера, не так ли…» - Что он несет? – спросила Куинн, поворачиваясь к Флэгу, молниеносно, как гремучая змея, сожрет и не подавится. – Что несет этот умалишенный? – Сказала умалишенная королева, наскоро заплетая из встрепанных волос тревожную косу. – Ты же клялся, что из нас удалили эти штуки. - Не удалили, - Флэг так старательно прятал глаза, что хотелось их выцарапать большой ложкой. – Приказ Уоллер. Она пересмотрела тот список помилования, как всегда, в последнюю минуту. - Чего от вас другого ждать, такие же подонки. «- Я жду, девочка моя… И чтобы ты пришла к папочке раньше, я дам тебе целых семьдесят два часа собраться в гости. Иначе, мой мистер АЙ-ТИ технологий будет убирать вас по одному с этого света так быстро, что «ай!» сказать не успеете, а первым будет твой мексиканский ёб…». - Хватит, - планшет свистнул и погас, жлоб прибрал его аккуратно в вещевой мешок, сложив губы уточкой. – Я согласна, но учти, Рик Флэг, я пойду туда одна, с оружием, которое удобно мне, и не приведи Господи, кто-то увяжется за мной вторым номером, или разболтает об этом Чато. Прокляну. - Да понятно, - он устало потер переносицу перчаткой. – Прости, Харлин, прости идиотов. Мы отдаем самого ценного члена отряда не просто так, Бэтмен должен жить дальше, как символ, как герой… - Заткнись, - посоветовала циркачка, глядя на него с брезгливой жалостью, как на раздавленную под машиной жабу. – Скажи Уоллер, чтобы вместо блестящих трусов выдала мне униформу, и никаких шпилек. Я задолбалась в них ноги подворачивать. - Попрощаться не зайдешь? – в голосе Флэга мелькнула какая-то старушечья тоска, хрипота, плохо скрываемая боль… Каким бы придурком он не был, за свой «Отряд» у него душа болела как ни у кого. Пережив подобное с Джун, он понимал, что сейчас остро чувствует Харли, и это его взбесило, как бесила вся хорошо отлаженная система по превращению преступников в нормальных людей, сама по себе ложная, раскормленная правительственными деньгами и тупая. Рядом с ним сидела не девчушка-хохотушка, безмозглая циркачка в татуировках, идиотка без башки, лижущая все подряд тюремные прутья. Из-за бледной кожи, спутанных волос, выглядывала жесткий психиатр Аркхэма, квинтэссенция ярости и холодного расчета, железная леди, то чудовище, которое взрастил Джокер, надеясь, что сделал себе игрушку, с разумом ледяным и острым, с силой тысячи голодных мстительных псов в крови. С подготовленным к войне телом, жаждой убивать, но с трогательной целью защитить того, кто стал для нее гораздо более важным, чем никчемная жизнь, привел в себя, вылечил настолько, что реальность выбила голоса из головы, научила любить, понимать, верить. Ради этого стоило идти напролом, навстречу своей грязной жути, лицом к лицу, чтобы изжить ее на веки вечные. - Не буду. Вернусь к обеду, - «Кади» мягко тронулся с места по укатанному асфальту. Дом Чато помелькал среди серпантина сухой серой дороги, пропадая из виду в кудрявой зелени деревьев. Так рвут на трапециях сухожилия, так топят щенят и убивают в мексиканских гетто. – Как только отстрелю этому подонку его маракасы и заставлю сожрать их с серебряной кокотницы. Флэг отвернулся к окну авто, над морем поднималось пурпурно-рубиновое солнце, возвещая новый день из их, в сущности, скупой, однообразной жизни фанатиков и борцов со всяким вселенским злом. Харлин крутила в пальцах зажигалку с ликом Санта-Муэрте на медном поле, тихо улыбаясь чему-то своему. Я тебя сберегу. Ни о чём не тревожься. Спи**. _____________________________________________________ * Дестра, синистра (итал.) - направо, налево. ** Строчка из замечательного стихотворения Елены Руд "Я тебя сберегу".