Pobre Diabla

Она все-таки потащилась за ним на кухню, на идеальных гимнастических цыпочках, босиком по ледяному полу, выстуженному ветрами, построжевшими к ночи, захолодавшими у гор. Залезла на стол и смотрела в спину Сантаны сонным мигающим взглядом: реальность вступала в свои права, замещая липкие отголоски сна, вытесняла их, выметала в полчетвертого утра, и этому, конечно, способствовали успокаивающие движения Эль Диабло над кофейным сервизом. Музыкальные, четкие, без суеты и легкомыслия, даже в этом он был на удивление серьезен, сосредоточен и дьявольски прекрасен в профиль. И в анфас. И в развороте с фарфоровой чашкой в поблескивающей темной руке с тонкими линиями черного рисунка. - Пей, - повелительно сказал он, насильно засовывая Харлин чашку в руки. – Залпом, чтобы сразу согрелась. - Чато..., - Куинн даже кашлянула, насколько сузилось ее бедное горло. Из окна лился слабый рассветный молочный туман, подсвеченный луной, кругленькой и веселой, которая привалилась спиной к прозрачному облаку, похожему на пакетик из супермаркета. На стыке кухни торшерное золото под египетским абажуром отгоняло ночь ближе к окну, создавая на полу градиент из викторианского тепла с переходом в сумеречную прохладу. Где-то на садовом дереве за окном надрывалось целое стадо местных кузнечиков. Им было пофиг где орать свои пьяные песни. - Ну что, девочка моя, что? – от простых слов внутри белым парусом взмыла точка невозврата, обратный отсчет похожей на пирог взрывчатки, под которой Харли похоронила его навсегда и умерла на краю каменной воронки. Ровно до того момента, как ее растряс Рик, указывая на восходящий огненный столб в небо от которого слепило глаза. - Иди ко мне, - ответила она и сама испугалась своей решительности. Кажется, одна из чашек сиганула со стола решительным самоубийцей и брызнула осколками на полу, проливая коньячно-кофейную лужу. Просто Сантана поставил ее на стол, точнее, думал, что поставил, промахнувшись на какой-то дециметр. Харли совсем близко увидела светлый контур его губ, перламутровый и нежный на темноте кожи, под вуалью из искусно набитых скелетных зубов и, вдохнув полной грудью, притянула его к себе, мучительно долго, жадно целуя, совершенно очевидно понимая в увлеченном процессе, что Эль Диабло этого ждал, более того – истосковался не меньше нее. Под проблемой его невозможных штанов психоанализ слагал оружие, он порезал ногу об осколок чашки, пока нес Харли в спальню, спотыкаясь о раскиданные тапочки и собственную робость, так ему несвойственную. У Огненного Бога были фантастически прохладные жесткие ягодицы и татуировки ниже тазобедренных косточек, его хотелось ласкать от макушки до пяток, как бы случайно соскальзывая до самых интимных, на все готовых мест, и она ласкала. А потом съезжала туда, где после жены не трогала ни одна девица, да и вообще, никто его не трогал, кроме Куинн, намертво повешенной на тринадцатой шее пирокинетика и сурового парня из Латинской Америки. Чато Сантану было приятно держать в руках и целовать в изукрашенные ключицы, в длинные пальцы, развернутые беззащитные ладони, мужественную широкую грудь, но еще приятней было высоблазнить из него тихий, почти неслышный стон, когда одуревшая Харли, сложившая не без труда Эль Диабло под себя, собрала последний паззл, крайнюю картинку, идеально подходящие друг другу тела, тогда ей стало так хорошо, будто бы удовольствие испытывала вдвойне – за себя и за него. Он зажмурился, поджимая губы, когда девушка медленно, почти не дыша, начала двигаться вместе с уходящей луной за окном… Небесное светило сегодня выбрало путь не по орбите, а плавало вверх-вниз чокнутое от увиденного в приморском городке, впрочем, такие зрелища можно было показывать исключительно ей. - Не могу поверить, - прошептала Харлин, прижавшись вспухшими от желания губами к его упрямому подбородку. – У Бога Огня такой холодный зад, что на нем можно держать в жару пиво… Физиология для чайников... По каждой букве на его щеках циркачка прошлась кончиком языка и закрепила влажным сладким поцелуем, Чато тяжело дышал, с прижатыми к подушке запястьями – обманчивая поза, игра в поддавки, хотя, он, конечно, мог вывернуться и загнуть ее так, что Харли пищать бы боялась. Но это потом, позже… - Сиело*, ты треплешься так, что у меня волосы дыбом встают, - сдержанно ответил Сантана, но гневную тираду оборвал еще один стон, гораздо громче, когда искусная Харли отдала себя до самого донышка, без остатка. – Награждаю тебя первым местом за самый многословный секс в моей жизни… - Стесняюсь спросить, - все-таки спросила Харли, легонько укусив его за нос, - в каких местах были эти волосы? Он никогда не причинял ей боли, что после, в сущности, скотской жизни, уже казалось странным, непонятным. При всей своей нелюдимости, грубости и агрессии, Эль Диабло умел быть очень нежным, вдумчивым и внимательным, если дело касалось упавшей на голову любви. Он умел говорить такие слова, которые не пишут в их докладных и которыми не выражается латиноамериканское гетто: «ми альма», «сиело», «кариньа»**, звучавшие из его уст так вовремя и ласково, что Харли хотелось то орать от радости, то рыдать от счастья. И то и другое было позволено в этом доме, до поры до времени, когда отвлеченные дела не брали свое, и приходилось надрывать связки уже по другому поводу, то в его твердое плечо, то в белую пушистую подушку. Она захлебывалась, повторяла имя, как заклинание – ЧатоЧатоЧатоЧато! – в порыве горячности сталкиваясь с его удивленным, прозрачным, блаженным темно-карим взглядом, нависшим над ней, прикасалась губами к ресницам, брала суровое лицо в свои легкие руки. Лекарство от всех болей, песок, на котором лежало большое море, - Эль Диабло томно и плавно, неторопливо любил ее, переходя хриплым шепотом на свой гортанный, вьющийся гирляндой язык, признание, вскрик и песню одновременно. В утреннем свете он был потрясающе, неприлично, обнаженно красив так, что начинало болеть в районе диафрагмы…

***

- Это называется сгорать от страсти, - раздумчиво сказала ослепительная Харли, рассматривая утром на свет белую простынь в дырах и подпалинах, свидетельствах бешеного темперамента Эль Диабло. Как он ухитрился не обжечь ее тело и волосы, осталось вселенской загадкой. – У тебя еще остались призы, миамор***? - Что ты говоришь, женщина! – он подошел сзади, обнял, легонько сжимая шершавой ладонью ее обнаженную грудь, сдержанно-пылкий жест, от которого подкосились колени. – Я выдал тебе награду пять минут назад, смерти моей хочешь?! – Поцеловал в макушку и шлепком по округлому бедру задал направление к ванной. – Бегом в душ, надевай самое красивое платье, после завтрака поедем к морю. - Так нечестно, - заныла Куинн, подцепляя с кресла махровое полотенце красочного фиолетового оттенка, длинное, как шлейф пушистой невесты. – Дал попробовать десерт, но отнял после первой ложки. Гад ты, Сантана. - Конечно, - послушно согласился Эль Диабло, натягивая на себя обратно несносную фланелевую клетку. – Я могу не вылезать с тобой из кровати круглые сутки, похудею, стану нервным, прекращу жарить на завтрак блины и скончаюсь в страшных судорогах. – Переждав вполне обоснованный кобылий ржач из ванной, он невозмутимо добавил. – Если что, завещание написано на Чико, но если ты не увидишь этот город, потом сама меня проклянешь. Поторопись. Да, конечно прокляла бы, тысячу раз на его покаянную голову, Четумаль было невозможно не полюбить с первого взгляда на всю жизнь, уж очень он был яркий, цветистый, широко написанный и громко спетый, терпко пахнущий солью со специями. Здоровенные листья на дне заводей ютили на себе широкохвостых рыб, маленькие беседки у воды, на толстых сваях, там и сям построили предприимчивые ловцы туристов. Но главное – это было море… Синее, Карибское, теплое, оно так и приникло к коленям Харлин, едва девушка вошла в него, скинув простенькие балетки. Море вздыхало, простирало свои крылья во все стороны, куда хватало глаза, за горизонт и дальше, под белым солнцем в зените, плескалось, перекатывая камешки прибоем, и Куинн показалось, что их сердца бьются в унисон, настолько сильным было единение природы и поломанной куколки-циркачки. В прибрежном кафе поодаль танцевал юный байлаор**** с серебристым смехом под одобрительный свист официанток с подносами как бубны. Солнце просвечивало их черные блестящие косы, густые, как корабельные канаты. - Я дома, - сказала Харли морю. Оно в ответ плеснуло на ее сбитые коленки, посаднило и откатилось дальше с игристым шумом доброй воды. – Завтра начну отращивать жабры и хвост. Чато сидел на горячем камне величиной с плиту неолита, в одной из своих божественных развязных поз с локтями на коленях и смотрел то вдаль, на морской рыболовный сейнер у линии горизонта, то на Харли, блуждающую по влажному песку дикого пляжа туда-сюда. Вода намочила подол ее платья, прилепив к ногам, поэтому ей пришлось подобрать простой ситец узлом, как какой-нибудь промысловой кухарке. Светлые волосы трепал теплый ветер, то с моря, то из города, он доносил множество разных звуков, спокойных, золотых, вкусных, домашних. Словно бы Чародейка все-таки услышала ее желание, исполнив его на последнем своем вдохе. - Не смешно, - ответил Чато, потягиваясь и звеня своими хулиганскими золотыми браслетами. – Дался тебе этот хвост? Завтра поедем к маяку, говорят пятнадцатый век, испанское наследие. Харли выгребла из пучины морской на берег, город перед ее ликом остывал, поворачиваясь на ночь горным хребтом с щетиной сосен, как гривкой каурого жеребенка. На улицах зажигались фонари, тлеющими угольками последнего костра в белых складках закатных улиц. Запахло вдруг свежо и сладко, вечерним сумраком, водорослями, терпким песком, высушенными цветами, мятой веткой кокосовой пальмы. Она подошла к Чато, подкатилась под его горячий бок, со своим мокрым платьем, ногами в песке и закрыла глаза. Так шум моря казался ей еще ближе и роднее, как колыбель тишины, причал для разбитого корабля. - Спасибо, - над парапетом зажглись неисчислимые ряды гирлянд, украшения побережья, отразились в гальке и морской воде. По волнам пробежали искристые дорожки слепящего света, как разорванное полотно по шву, через которое светят цирковые прожектора. - За что? – Сантана обнял ее одной рукой, прижимая к себе. Харли в который раз восхитилась его точеным печальным лицом – как так проглядела! – потянулась к уже знакомым, обласканным губам и коротко, благодарно чмокнула нижнюю, несколько более полную. - За город. За Мексику. Да за все! Мне жить захотелось, в первый раз лет за десять, это что-то да значит… Из кафе неслись звуки заразительных хлопков, бормотание гитары, удары каблуков и хриплые выкрики – как этому юноше еще не надоело драть до упаду свое конкистадорское фламенко? Потянуло запахом копченой курицы, холодком с моря, молодым вином, всем тем, чего Куинн была лишена, танцуя по отвратительным гламурным ресторанам, теперь вдыхая полной грудью. На парапете зашуршал страницами утренний журнал с размытой обложкой, а за ним грянули аплодисменты невидимых слушателей, он-таки выдохся, заведенный плясун. - Я не мастер говорить, - в голосе Сантаны мелькнули те самые нотки, как в разбитом кафе, когда они в первый раз сцепились. Горькие за своей протяжностью и едва уловимо сцепленные с его родным языком преступных окраин. Только через полгода Харлин начала понимать, что Эль Диабло включает распущенного мафиози только тогда, когда здорово волнуется. – Ты знаешь, как это больно – терять что-то без возврата. Иногда хотелось сжечь себя заживо где-нибудь в пустыне, чтобы не нашли следов, или пустить в лоб пулю. В первый раз я сдался им сам, а во второй стал смотреть на тебя… Даже на расстоянии ты заражаешь всех вокруг жизнью, заставляешь дышать через силу, улыбаться. Если у «Отряда Самоубийц» есть душа – то это Харли Куинн. Здорово, что ты выбрала меня, а то я уже и не надеялся… Харли успела устало ругнуться перед тем, как Эль Диабло бесцеремонно перетащил ее к себе на руки, удобно устроив голову девушки на своем плече. Отвечать не хотелось, пусть на языке вертелась тысяча упреков в его честь, за долгое молчание, за неловкие подкаты, за слишком короткую ночь, перетекающую в длинное утро. Куинн в полутьме неторопливо прикасалась к нему кончиками пальцев, изучая, запоминая: к венам на предплечьях, к браслету часов, к маленькому узорному крестику на шее. Когда Чато был сверху, крестик невесомо скользил по ее щекам, отдавая накопленное у хозяина тепло, ложился рядом на подушку, сворачиваясь с блестящей цепочкой… Пусть Эль Диабло останется рядом с ней навеки таким, какой он сейчас есть, пусть останется! Иной молитвы Харли Куинн не знала и не хотела знать. _____________________________________________________ * Сиело (исп.) - солнышко. ** Ми альма, кариньа (исп.) - душа моя, дорогая. *** Миамор (искаж. исп.) - моя любовь. **** Байлаор (исп.) - танцор фламенко.