Верни мне небеса

Мрак и смрад казались в сотню раз острее, ужаснее, реальнее, нежели ранее. Грязный угол дурного состояния стал единственным обиталищем некогда чистого Ангела (у Падшего язык не поворачивался более назвать себя таковым, придавшись отчаянному самоунижению, что иной раз помогает мученикам преодолевать преграды). Он думал, что его вырвет, но в горле застрял тяжёлый комок стыда и страха. Ивану противно от себя самого. Он взглянул в темноте на собственные руки, что ещё недавно трогали эту уж засохшую белесую жидкость — отвращение навернулось в его горле стремительно, до чего же омерзительно! Весь Падший сейчас в этой грязи, даже внутри. Он грязный. Внезапно Ивану стало настолько до неожиданности тошно, что, не выдержав этого комка ужасной вины, он резко наклонился вперёд, зажмурив глаза и раскрыв рот. Оттуда текла слюна, но, казалось, вот-вот потечёт эта чёрная грязь, заполнившая его сердце. Грехи. Он совершил так много грехов; раньше даже подумать не мог о том, что станет таким. В душе пылал пожар боли, когда как лохмотья уже не спасают от холода и сырости. Иван дрожит, потирая своё недавно потевшее тело. — Как же… Не могу поверить!..— его ноги согнулись в коленях, прижались к голой груди, чтоб хотя бы чуточку стало теплее. Дрожь пробила всё тело; озноб нахлынул, скользкими щупальцами омывая влажную кожу. Холодно; хочется есть. Будучи ангелом, Падший никогда не испытывал боли и голода. Не было необходимости есть; лишь духовная сила питала его. Но сейчас он… человек. Он не может даже распахнуть свои белые крылья, ветер не ласкает мягкие перья!.. Ведь вся его сила заключена в этот крест. Там вся его святость! — удивительно! — неужели она вместилась в такой крохотной безделушке?.. Это призрак его святости? Хотя, быть может, он бредит?.. Верно, бредит, он ничего уж не помнит и не различает реальность от сна. — Грязь! — вдруг истошно кричит бывший ангел и, отрывая от маленькой верёвочки чёртову железку, бросает в стену. Его лицо падает в раскрытые подрагивающие от тошноты ладони. Грязь кругом. Грех тоже. Чернота терзает сердце…— Сердце! Оно виновато! Оно искусило Еву и Адама! Оно! Виновато Оно! — Если бы я мог… Взгляд неожиданно останавливается на слепящей искре. Огонь от факелов за дверью, которая не могла скрыть яркого света, опрокидывает лучи на спасение. Это был нож насильника. — Это… Я… Грех, нет-нет!.. Но я же всё равно…— бред выходил из ослабевших уст, перемешивался со всхлипами, пока Падший крался к ножу… Холодное оружие тяжёлое, острое на вид, такое пленящее. Никогда эти бледные пальцы не обхватывали яростное оружие. Кажется, это единственный выход…

***

Когда тонкие персты коснулись маленького листка, тот довольно громко зашуршал. Редкие, но точные линии вычерчивали знакомые и уже смутные черты желаемого существа. Сравнится ли этот рисунок, чьи выжженные контура были выведены дрожащей от страсти рукою, с прекрасным воплощением небесной красоты? Гилберт вам скажет прямо — нет. Этот рисунок лишь жалкая пародия, пустышка!.. Но почему он так трепетно оглядывает эту мятую бумажку?.. Этот образ засел в больной голове с того самого проклятого дня, когда привезли его идола. То, за что хочется бороться, не зная, почему и зачем. Может, это временное влечение — плевать. Сейчас это нужно, сейчас это хочет Демон. Именно сейчас. Бледный палец обводит линию чужого подбородка, а глаза, трепетно прикрытые белыми ресницами, видели перед собой лицо, кое хочется коснуться вновь. Глубокий вздох заставляет шелестеть тонкий листок. Пока рано что-либо предпринимать. Почва слишком рыхлая, эрозия поразила ее. Сатана ещё не пришёл в себя после такого ошеломительного позора. Шоу действительно удалось на славу. Однако какой ценой?.. Сидеть здесь, когда — несомненно! — склизкие черви прогрызают молодое яблочко, губя с каждым часом всё больше алый плод, не представлялось реальным. Чутьё не подводило Гилберта никогда. И сейчас оно шепчет, что его имущество нагло пытаются отнять. Нужно быть глупцом, чтобы идти против Байльшмидта. А таких в аду не так уж и мало. Но и сидеть сложа руки альбинос не привык. Оглядев рисунок ещё раз, он улыбнулся. Что ж, если не получается большее, нужно хотя бы попробовать малое.

***

Они шли в пустоте около десяти минут. Кругом раздавался громкий гул, ор, ужас, будто на свободу вырвались тысячи элементалей. Под ногами же бурлит нечто вязкое, отдающее вонью и гнилью. Стенки липкие, заросшие, их не хочется даже касаться. Но на что не пойдёшь ради Цели? Эрж не разглядывал эти неудобства чем-то смерти подобным. Эта старуха не такая уж страшная. Но, слыша приглушённые проклятья и неохотные вздохи, ему оставалось лишь усмехнуться. Верно, они никогда не привыкнут к гадству. Изнеженные твари божьи. — Как пейзаж? — ехидно спрашивает Демон своего спутника. Ответом был возмущённый всплеск эмоций. — Тут ничего не видно даже… И скоро мы придём, Демон? — Эрж опять хихикнул себе в кулак. Он никогда не сможет перестать издеваться над этими убогими. — Скоро, не бойся, нежный ты наш, — послышался хмык, — ты ж не хочешь попасться на глаза этим проклятым импам? Это ещё те продажные суки. Тебе повезло, что я не имп. Иначе ты бы не вышел из кабинета. Молчание было встречено очередным хихиканьем. Демона очень забавляла эта тварь. Интересный экземпляр. Реакции весьма неожиданные и любопытные. — Вот и выход, — прервал безмолвие Эрж, когда близко от себя увидел рубиновое свечение. Сзади остановились, ожидая, когда неповоротливые ключи отворят врата. Одинокий скрип где-то сбоку и дверь вся заревела — плита начала двигаться. Перед взором оказался подвал с четырьмя каменными дверьми. Но посередине него стоял огромный фонтан, сочащийся червонной жидкостью, коя с громким плеском погружалась в более густую массу аналогичного цвета. «Вода» светилась оранжевой искрой, будто маня испить себя. Эрж остановил незнакомца в чёрном плаще, когда тот хотел окунуть руку. — Не советую тебе делать это.— Это звучало скорее угрожающе, чем предостерегающе. Парень напротив понял это. — Хорошо.— Но любопытство не давало покоя.— Но что это? — Мы называем это водой Ярости. Тот, кто выпьет хотя бы чашу, станет настоящим кровожадным зверем. Лучше тебе не пить это сейчас. Ты же не хочешь наломать дров, так? Это был риторический вопрос. Эрж вновь забряцал ключами, открывая новую дверь. Вскоре та захлопнулась за ними. Оба шли по узкому и относительно светлому коридору, кой быстро кончился, превращаясь в сложные катакомбы. Демон хорошо ориентировался здесь, стремительно шагая в одну только сторону. Факела или свечи не было, но несмотря на это они шли быстро в сторону каких-то запертых комнат-камер. А в какой именно был Иван — гость сего мира не знал. — Не терпится увидеть его? — смехотворно раздалось впереди. Но отвечать никто не собирался. — Прошу аудиенции… Это возможно? — требовательным голосом выдавил доселе молчавший. — Я дам тебе семь минут, — был ответ. — Десять, — последовало тут же. — Шесть. И это последний мой уступок.— На том и кончился разговор. Одинаковые двери чередовались и кружили голову. Демон остановился и прошептал спутнику: — Сейчас ни звука. Охранник здесь. Стой истуканом. Узнают — я свалю всё на одного тебя. И скрылся. Осталась лишь мутная пелена грубого запаха; ждать долго не пришлось. Эрж вернулся с факелом и Дьявольской улыбкой встретил голубые глаза. — Шесть минут. — Кровожадная ухмылка.— Помни. Вот свеча… Иди, пока я не передумал. — Эрж указал на дверь — гость стремительно метнулся за неё, будто убегая от ужасающего страха. Здесь намного холодно, не так, как снаружи. Где-то в стороне капала вода, убивая тишину. Свеча в руке дрожит, взволнованные глаза не могут найти того единственного… Он вздрогнул, когда в углу раздался несдержанный сухой кашель. Обернувшись, ждала картина вполне ожидаемая. Но почему она так ошеломила?.. Иван запуган. Его глаза, слезящиеся от яркого языка пламени, широко раскрыты, а бледное лицо сделалось худым, болезненным и поражённым. Грязные волосы перепачканы кровью, впрочем, как всё тело. На нём висят тряпки, портящие весь вид в сотни раз. Но этот зашуганный взгляд аметистов напомнил того самого Ивана, потерянного, но любимого, но уж не в роскоши… Видеть Ангела сейчас было важнее, чем та ярость и боль, обида за его истязания. — Ваня! — облегчённо зашептал гость, почти набрасываясь на узника.— Я… не знаю, что сказать! — Свеча опустилась рядом. Иван не понимал порывов неизвестного. Тот сел близко, смотря в фиалковые очи с печальной жалостью.— Эти уроды… Ничего… Ваня, как же я скучал…— он хочет обнять. Но всё идёт не так: бывший ангел прервал идиллию: — Кто ты?! — испуганно вскрикивает Падший, прижимающийся к стене. Но его холодную длань крепко сжимают в тиски, отрывая от стены. — Ваня, любимый, да, знаю, ты не знаешь меня так хорошо, но я тот, кто любит тебя…— его лицо слишком близко.— Господь! Спасибо… Ванечка, едем домой! Я заберу тебя! Его руки касаются ледяной кожи с жаром. Ивана бросило в дрожь и страх, он вдруг осознал, что сейчас просто закричит. — Перестань! — не выдержал Падший, когда особенно сильно сжали чужие руки поясницу, в порыве обнять.— Я не знаю тебя! — Ты меня и не знал хорошо, любимый. Но это исправимо… Прости меня только…— Когда капюшон слетел со светлых волос, обнажая молодое лицо юноши, Ивана осенило. Голубые глаза бредили, купались в чувстве непреодолимого счастья… Но у бывшего ангела это вызвало испуг. — Ты… — тихо начинает Падший.— Тот ангел…— он будто сейчас ощущает тот перегар, те удары в живот, как камни летели в него.— На площади… Ты привёз меня сюда! Собеседник замолкает, перестаёт трогать: замер. Возможно, он до самого конца надеялся, что Падший не вспомнит это. Как же глупо. — Ваня, я понял, — виновато шепчет гость, — просто пойми, я, Альфред, люблю тебя. И сейчас я спустился с небес, чтобы забрать тебя домой!.. Всё будет хорошо, Ваня. — Когда мне нужна была помощь…- дрожащим голосом продолжал Падший.- Меня все бросили… Никто не вступился. Никто не пришёл. Не избавил от мучений…- его глаза лихорадочно забегали по чужому лицу.- Отверг… Даже Бог не услышал мои молитвы… Будто специально, чтобы было легче завладеть… — Ванечка, не волнуйся, я заберу тебя! — неутомимо твердит Альфред.- Я ведь сделаю тебя счастливым: я всё о тебе знаю, ведь… Плевать на Бога! — Нет! — кричит Иван, отодвигаясь от этих сумасшедших глаз.— Я не возьму на себя эту ношу. Я не тот Иван, которого ты знал. Я — грешник. Лишился духовной и… физической чистоты… — он не выдержал и хрипло вздохнул.— У тебя всё впереди… Оставь… — Но я же смогу!.. — Прочь… — приглушённо шепчет Иван, а его лица касаются руки Альфреда. — Но… — Пошёл вон! — вдруг рявкает ему в лицо бывший ангел. Гость отшатнулся.— Мне надоело подчиняться! — Ваня, поверь, мы будем равными! — он пытается коснуться губами хотя бы щеки; Иван неожиданно сильно для своего положения отбрасывает его, опрокидывая навзничь.— Обещаю! — Ложь… Если я захочу уйти… Ты всю жизнь будешь упоминать, что когда-то спас меня…— горько шептал Иван, еле сдержанно, подрагивающе.— Я не хочу быть зависимым от мальчишки. Брось, если так любишь. Не губи ни себя... ни меня. Уходи. Альфред не мог подняться. Перед его глазами рушилось всё. Нет… Это сон!.. Но Падший сейчас, склоня голову к своим коленям, молчит, сжимая губы, жмурясь, дрожа… Так не должно всё кончиться. — Шесть минут иссякли. На выход.— Альфред не двинулся.— Я сказал: на выход! — Ноль эмоций.— Проваливай! — Эрж не выдерживает и силком вытаскивает небесную тварь из камеры. Тот просит дать ещё минуты, драгоценные секунды для общения с вожделеемым существом, но!.. Его бросают на пол в коридоре. Секунду всё мутно перед глазами. Чёрные пятна распространились, мешали видеть даже свои руки… — Вернёшься домой так же незаметно, как и пришёл. Долг я потом с тебя взыщу. И не пытайся прятаться. А теперь проваливай. Перед молодым лицом закрывается дверь. И Ангел не знает, что ему делать… Всё тело не слушалось, не подчинялось командам. В камере раздался крик Ивана, мольбы остановиться, рёв и обвинения, тихий плач и другие естественные звуки… Они стали последней каплей. Альфред с тяжёлым сердцем и с застывшим от ужаса лицом покинул Адову землю. Потому что Его мечта… не сбылась. А выплачивать долг проклятому чёрту придётся буквально ни за что.

***

Гилберт глядел в своё раскрытое окно спальни. Здесь не было синего неба или ярких звёзд, у коих можно попросить спасение суеверным. Это Ад под землёй. Вдалеке виднеются водопады лавы, медленно стекающие с платформ в огромное алое море, которые зависли в горячем воздухе над спящим Городом. А там, на них, был такой же мир. Дома в форме драконов, Храмы Удовольствий с каменными блудницами, загоны с бешенными церберами, котлы с кипящей кровью и бурлящей лавой. Во всём этом есть своя красота. Гилберт в своё время желал даже приобрести замок на такой парящей платформе, но как-то не сложилось. Но и на площади было красиво, что растлилась внизу. Она сияла червонною дьявольской звездой, шипела, когда одинокие твари шныряли по магическим линиям. Оранжевый отблеск резал глаза, иногда даже слепя неосторожных типов. Да. Красиво. Но было здесь и что-то чужое, приевшееся, одинокое… Демон отвёл взгляд от знакомого вида и прошёлся по своей спальне. Переливы макового и агатового. Кровать напоминала лепестки роз. Шторы — глубины озёр. Картины — произведения слепых. Обои — пурпур. Вещи — антиквариат. Пол — дно колодца. Обычное ложе вышепоставленного Демонлорда. Это была роскошь. Но настолько обыденная и до тошноты простая, что порою Байльшмидт часами сидит в своей библиотеке. Там присутствует некая частичка прошлого дома, пережитки прежнего образа жизни. Гилберт взял зеркало в свою бледную руку и с укором взглянул на отражение. Его черты так и не изменились. Молочная белизна кожи, ярые очи бордового цветка, вьющиеся и уже длинноватые, несобранные белые волосы. И чёрные рога. Единственное, что изменилось в нём. Байльшмидт не любил ходить именно в образе Демона, более напоминающего смесь барана и быка, с отголосками Богу подобным тварям. Но в человеческом — да. Только так он удерживал множество приятных воспоминаний из прошедшей жизни… Сегодня не хотелось спать. Шёлковая ткань сидела практически не ощущаемо, но дело сейчас не в дискомфорте. То, что засело в голове, не давало покоя. Мысли пожирали сознание. Они посеяли ядовитые семена, ростки уже прорезались сквозь твёрдую корку разума. Неспокойно на… сердце. Воображение подбрасывало неожиданные полотна с разными сюжетами. Хотелось выпить, но не лезло и капли. Беспокойство охватывало всего Гилберта полностью, не давало спать. А что… если Иван уже мёртв?.. Сколько же дней прошло, а гнев Сатаны ещё полыхает. Но ждать уже нет сил! Падший сейчас сидит под замком и с ним — как ни странно — случиться может абсолютно всё. Это же такой соблазн для дьявольских тварей. И грех не воспользоваться. — Я больше так не могу! — громко выдыхает Демон сам себе и садится на мягкую кровать. Отвлечь себя не получается — пытался, но ни одна из Демонесс не развеяла мысли, ни одно лекарство от Демонологов не помогло успокоиться, ни одна из книг не захватывала в свой мир. Это явно какая-то болезнь! Имя ей — одержимость. И сейчас она взяла верх.

***

Это невозможно! Каждый день чернее другого. На теле не осталось и живого места. Ненасытный урод. У Ивана выжжены слезами глаза. Из них уже давно не течёт солёная вода. Темнота жрёт последний рассудок. Он не может больше терпеть это. Боль ноет во всём теле, холод и голод сковывают. А Эрж приходит почти каждый день и повторяется весь этот кошмар снова и снова, как по старому шаблону, от которого хочется умереть. Нож всё ещё казался спасением. Тогда Ивану помешал Альфред; ведь Падший почти уговорил себя умертвить. И хоть самоубийство считалось худшим из грехов, Ваня наивно полагал, что это избавит его от боли. Но он забыл кое-что. Он уже в Аду. А убить себя не сможет. Возможно, потому что кишка тонка. А может из-за того, что сил нет держать металл… За стеной послышался тихий говор. Иван попытался приподняться и прислушался… Ничего не различить. Слишком тихо. Но уже страшно. Руки вскоре заныли и пришлось снова упасть на более нагретое местечко около того самого заветного угла. Ваня смотрел в стену, но ничего не видел. В груди трепетало сердце. Страшно… Почему он никак не может привыкнуть к тому, что с ним делают каждый день?.. Почему всегда так же больно?.. Скрип открывающейся двери прерывает слабый поток мыслей. Свет от факела — более яркий, чем у свечи — залил багровыми лучами камеру. Но шевелиться Ивану было страшно. Шаги. Осторожные, будто боятся разбудить. Прикосновение. Плечо несильно сжимают. Но Падший лишь сжал губы, чтобы не выпустить из уст мелкий стон боли. — Ангелочек? — позвал хриплый голос. Который заставил Ивана раскрыть от удивления глаза. Это был голос того альбиноса. А Демон наблюдал за представшей картиной… Лежащий вызывал у него ужас: худой, измученный, в лохмотьях Иван еле заметно дышал — секунду Демон и вправду подумал, что Падший умер — отчего Гил не мог отвести взгляда. Огонь освещал дрожащее лицо. Гилберт даже заметил, что Ангел открыл глаза. Альбинос выдохнул (неужели жалость закралась в сердце?). — Ангелочек, — опять позвали Ивана. Но тот не шевелился. Его потрясли за плечо, вызывая тихое хныканье — больно. Гилберт убрал руку с плеча и, запустив её под Падшего, заставил того сесть, оперевшись спиной о сырую стену. Падший глядел пустым взглядом. Это были глаза запуганного зверя. И Демон не стал ждать долго. Когда Гилберт начал рыться в своей сумке, у пленного заболело сердце. На миг утихший страх вновь забился в груди птицей. Пальцы за спиной сжали клинок… Как перед ним поставили чашу. Это был чёрный хлеб, отдающий насыщенным запахом с толикой кислинки. Рядом опустилась небольшая кружка с белой водой. Еда вызвала у Падшего яркое удивление и непонимание, что вводило в ступор. — Поешь, — тихо говорит альбинос, прикрываясь капюшоном.— Ты же давно не ел. Но Иван не двигался. А когда Гилберт сел рядом на корточки, то и вовсе откинулся к стене, прижимая ноги к груди. Это не могло не удивить гостя. Но он смиренно берёт в ладонь хлеб, услужливо протягивая пленному. — Ешь, Ангелочек, — помягче шепчет Байльшмидт.— Я ничего не сделаю. Ешь только. После минутного молчания Падший всё же взял хлеб и, внимательно глядя в чужие глаза, начал есть, иногда морщась от боли в челюсти. Гил сел рядом прямо на пол, не отрываясь следя за Иваном, кой так изменился… Не зря Байльшмидт принёс еды. Когда кусочек иссяк, Демон дал ещё. Но видя, что сухость сжигает горло, подал молоко. Падший же нетерпеливо глотал это спасение, чувствуя, как аппетит разжигается в нём. А холодная вода после омыла горло, принося драгоценное облегчение. Гил давал по маленьким кусочкам, мало, но это уже казалось таким ярым восторгом! Сдерживаться было сложно, хотелось добить голод. А Гил всё так же наблюдал за своим Ангелочком, почти не дыша. Скоро он заберёт этого милого к себе, никто не сможет трогать его… Порыв — рука альбиноса опустилась на светлую макушку, где ютилась гранатовая корочка. Иван от сего действия сильно вздрогнул, прижимаясь к стене со страхом дальнейших действий… — Я приду ещё, — с оскалом прошептал Гилберт, нежно оглаживая пальцем голое запястье, где застыл шрам метки. Иван тяжело задышал, готовый смириться с участью, но его удивили. Гил лишь прижал запястье к губам — Падший зажмурился — и ушёл, бросив на прощание: — Меня здесь не было.— Пленный сидел на полу в полном недоумении… *** Не было сомнений, что, выйдя из камеры, Гилберт столкнёт проклятого мелкого импа. Тот грохнулся на пол с громкими комментариями. Верно, пытался подслушать, глупец. Байльшмидт грубо схватил охранника за шею, угрожающе рыча в лицо: — Если моё появление выйдет наружу — я казню тебя в святом месте. Поверь, люди умеют избавляться от Демонов. О моём визите никому ни слова! — имп прохрипел нечто подтверждающее, как полетел на пол. Гилберт поспешил скрыться с места преступления.