Служа святому

Когда удушливый дух таверны прощально согрел спину, растворившись далеким приевшимся запахом, Хофгир почувствовал, что ледянящий воздух предрассветного Рифтена быстренько переворачивает мысли с ног на голову. Или же с головы на ноги — ну взял он лишнего, ну принял на грудь, а теперь-то, надышавшись вонью канала, он уже достаточно проветрился? Поднял было руки, но те отшатнулись, будто нарочно; серое небо дрогнуло, и если б не упершаяся в лопатки стена, то норд непременно бы рухнул сам. "Чертова вонючая ящерица с ее дерьмовым элем! — Он закашлялся, пнув ногой кучу сырых влажных листьев, и в нос ударил прелый сладковатый запах. — Пусть только попробует ее хахаль меня опять пнуть — стащу оба сапога и запихаю обоим под хвосты!" Сплюнув, Хофгир размашисто вытер лицо и уселся у каменной отмостки, бессмысленно уставившись в заливающиеся белым светом тучи. Еще немного — и начал замерзать, дрожа и злобно вслушиваясь в журчание канала, готовый послать в далекие края первого же стражника с дурацкими вопросами. Холод, ползущий вслед за растущим над водой туманом — а тот все рос и рос, будто пекущийся пирог, призрачно вытекая на мосты, глуша шелест бегущих по доскам листьев, — однако, освежал, и мысли прояснились, несмотря на накатывающий волнами сон. — Эй, ты в порядке? Голосок был девичий; не пискляв, но, скорее, мелодичен; не был из тех, которыми говорят раздраженные уснувшим пьяницей стражники. У тех, даже у женщин, голоса были сломанными, низкими, и порой сложно было отличить, баба перед тобой или мужик. Хофгир перевел взгляд перед собой, сфокусировал и почувствовал, как вялая ухмылка медленно расползается по его лицу. Длинные пушистые кудряшки до лопаток, похожие на какую-то облачную пряжу, доверчиво-голубые глазки, ситцевое платье с шерстяной накидкой — девка участливо сдвинула бровки и осторожно дотронулась его плеча. — Помощь нужна? — А как ж... — сдержав кашель, поспешил заявить Хофгир, но вышло как-то уж больно хрипло, с бульканьем. Он все-таки закашлялся. — Пожалуй, понадобится, — повторил он, сплюнув через плечо. Нордка смотрела на него с состраданием: приступ кашля, казалось, лишь разжалобил ее, и теперь она присела на колени перед ним, тряся за плечи. — Давай же, ну! — Она поморщилась, оглядевшись по сторонам. Стража, обычно беспрестанно бродящая по скрипящим мостикам в это время, словно куда-то испарилась. — Идти можешь? Кряхтя, он поднялся и слегка пошатнулся, оперевшись о стену. Девушка пристально смотрела на него; шальной порыв ветра, вздувший копну волос, смел с ее плеча платок, и Хофгир сально усмехнулся, поймав взглядом бугорки белых грудей. — Пойдем, проводишь меня домой. Она не была похожа на местных девиц, которые, кто виляя хвостом, кто играя в монахинь, постепенно сливались в общий фон глупеньких птиц, желающих непонятно чего. Даже в походке ее было что-то особенное: не то чтоб очаровательное, не то чтоб красивое, но что-то было не так. Участливо оглядывая норда, девушка о чем-то полуиспуганно бормотала; фигурка — конечно, не столь пышная, как у Хельги, но все же довольно изящная, — плавно тонула в ошметках тумана, будто бы паря на копне белоснежных кудряшек. Порой Хофгиру даже взаправду казалось, что она вот-вот взлетит, потому как доски, давно прогнившие и оглушительно хрустящие под нордом, под девушкой почему-то молчали. — Теперь куда? — Теперь направо, за дома, — прохрипел он. Нордка ухватила его за локоть, уводя с нависшего над журчащим каналом моста. Под навесом на углу стоял, еле удерживаясь на ногах, тихо храпящий стражник. — На смену караула опоздал, — зачем- то улыбнувшись, заявила девушка. Хофгир кивнул. Маленькая, несмышленная курочка — сразу же видно, что окромя тихого счастья эти небесные глазки не видали ничего. Такие девки редко блуждают в предрассветных пустынных городах в одиночку — с ними непременно должны быть воспитательницы, сестрички, братики или отцы... Мысль о братиках и отцах норду не понравилась самому. — А родственники у тебя здесь есть? Она замерла, и брови ее удивленно вздернулись к самой белёсой челочке, за лоб зачёсанной. Хофгир чуть не сплюнул, мысленно поругав себя за оплошность: теперь она точно заподозрит неладное. Ну не бывает таких глупышек, кои б не заподозрили. — Ты чего замешкался-то, плохо что ли опять? — И это и есть причина ее удивления? Он двинулся вперед, покачая головой. — Нет, увы, увы, но нет. Отец... Папа мой погиб еще на войне — ах, война, война! — а сестра моя Ива живет в Вайтране. — Это же так далеко. — Ах, Ива, Ива! — Нордка опустила сень темных ресничек. — Знаешь же, когда-то давным-давно, лет десять назад, в Приюте убили ту дрянную старуху? Все про нее помнят. До сих пор. Это ведь так ужасно — мучить детей! — Ужасно, — кивнул Хофгир, направляя девушку за угол. Меньше всего его интересовала эта муть с брошенными детками. — Так вот, Клеменция, конечно, очень добра, но лишние руки есть не помешают. Да еще и неграмотна — чему она детей научить-то сможет? — Угу. — Хотела бы Иву с собой позвать — да нет же, не хочет из своего гнездышка вылезать! — Где-то на середине предложения нордка смерила Хофгира пристальным взглядывая, и под конец воодушевления у нее, уныло вздохнувшей, поубавилось. Мимо внимания это, конечно, не прошло. Чего это она? Никак заподозрила что-то? Нет, конечно, нет. Это был вздох досады — досады потому, что речь эта, наверно, была ею заготовлена, или вся эта чушь так для нее уж прям важна, а он теперь идет и не слушает! Норд буркнул что-то, и они свернули за полуголую березу, поросшую последними желтоватыми листочками — у ствола на земле и на влажной от росы отмостки они валялись целой шуршашей кучей, гонимые переодическим прохладным сырым ветром. Ну и глупая же гусыня. Вот двор, вот низенький забор с давным-давно не запирающейся скрипящей калиткой; три стены, закрывающие местечко от внешнего мира, забитые окна, запотевшие. У того дома вон они не забиты, да изнутри приперты кучей хлама, и пыль на них такая, что и хлама-то этого не видать. Он слегка полтолкнул нордку, и та приподняла серую юбку, чтоб не уцепиться за забор — взгляд Хофгиру на короткий дрязнящий миг уцепился за белую вылитую икру. Калитку он за собой закрыл, и скрип ее гулко огласил стоящую тишину. Что же ты, девка, не пугаешься, не оглядываешься в ужасе на давно уж заколоченные двери, на подгнившее дерево, поросшее мхом да шуршащей навесой дикого плюща? Неужто не видишь, что место заброшено, неужто не замечаешь коробки и бутылки, оставленные тут гулявшей пьянью? Хофгир усмехнулся. Пьянь — это и он сам тоже. — Мы пришли? — задумчиво поинтересовалась девушка. Она обернулась на ножке, платье слегка вздернулось, копну облачной пряжи перекинуло с одного плеча на другое, теперь открытое, без сбитого ветром платка. — Ты тут живешь, что ли? Ни удивления, ни страха — они придут позже, вот так. Норд не ответил, подойдя к ней поближе, и та слегка дернула плечом. В глазах — безразличие и звенящая наивность. Маленькая птичка, не умеющая жить — что ж, таких следует учить жизни, пока не поздно. Заломив ей руку и вцепившись в губки ладонью, он со всей дури толкнул девицу к стене, уже пытаясь перехватить нежные запятья — та едва вывернулась, не издав и звука. Она дернулась вбок, и в ту же секунду плечо Хофгира обожгло холодом. — Знаешь, что еще особенно смешит меня в этой истории? — М-м-м... — Паралич еще не отошел, но и глухой понял бы, что ни капли интереса в мычании Хофгира не прозвучало. Тебя вообще крайне мало что смешит, когда на тебе, парализованном, сидит девка с ножом, которую ты пару минут назад сам пытался самым что ни на есть образом оттрахать. — Ты даже не спросил моего имени. А еще менее смешно, если происходит все это в самой заднице города, куда ты сам девку, что хотел оттрахать, что теперь сидит на тебе с ножом, привел, уверенный в том, что ловушка, придуманная тобой — гениальна. — Гениальна, думаешь, была идея? Никто не услышит криков маленькой наивной девочки, поруганной и грубо раненной в самую сокровенный уголок ее души. — М-м. — Знаю, пафосно сказано, не критикуй уж. — Нордка, кем бы она ни была, демонстративно закинула рукой волну белоснежных кудряшек. В другое время такая девка, тем паче, что сидящая на нем, вызвала б у Хофгира волну иных эмоций — но теперь само существования члена отошло куда-то на задний-презадний план. Теперь он ощущал только одно — страх, что ослепил его отблеском пробившегося сквозь туман первого солнечного луча. Нордка, вздыхая, вертела кинжал в руках. — Досадно, ты даже раны своей не чувствуешь. А знаешь, что еще более досадно? Выбор-то у тебя был. — Кинжал, блеснув сталью, перепрыгнул в другую руку. Девушка улыбнулась, и в улыбке, и в глазах ее наивностью больше не пахло — лишь печалью. — Интересно, кто тебя заказал? Не поверишь. Не та мельничья дочка, и даже не леди с зелеными глазами, не помню, как звать, из Солитьюда приехала, а ты ее взял да силком на сеновал затащил. Не угадаешь. Хельга. — М-м?! М-м, м-м-м! — Конечно, ничего она бы тебе не сказала. Стервозная бабенка, чуть не уговорила нас натуральную плату принять, потом еще ругалась как скамп собачий. Такая может ненавидеть, а в лицо зубы скалить. Знаешь, за что? — М-м... — Во-первых, ты про ваши с ней дела всему городу разболтал. Что "ммм"? Конечно, все знают, и что с того? А во-вторых, что ты ей, мол, изменял да не любил. Замолчи, пожалуйста, тут я сама мычала похлеще тебя — но ничего не поделаешь, ревнивая шлюха остается ревнивой. Наклонившись к норду, девушка с тенью кислой улыбки что-то тихо прошептала ему на ухо. Тот широко раскрыл глаза, насколько паралич ему позволял, и остервенело замычал что-то — но, увы, дальше расслабленных связок звук не проходил, так и не обращаясь в слова. И потому ни холодное серое небо, ни луч негреющего солнца, проникший в сень шуршащего листьями утреннего тумана, ни высокие треугольные крыши заброшенных зданий, в интересе склонившихся над заброшенным двором, так и не узнали, что же именно прошептали на ухо Хофгиру алые пухлые губки. Губки, что привыкли лгать, но сейчас, похоже, сказали истинную правду.