Рыцарь и вепрь

      

Великая Северная дорога

      Великая Северная дорога, проложенная ещё во времена римского владычества, тянулась от самого Лондона и была главной артерией королевства, по которой, пульсируя и бурля, текла его живая кровь: по ней в разные концы страны беспрестанно стремился разномастный и разношёрстный люд: небогатые торговцы, надеявшиеся выгодно сбыть в ином городишке свой неказистый товар: шерстяные и льняные ткани, кожи местной выделки, шляпы, льняные камизы, незамысловатые деревянные игрушки и прочий хлам; лекари-шарлатаны с торбой, полной волшебных снадобий, состоявших по большей части из святой воды и толчёного мела; важные лондонские купцы, везшие ко двору какого-нибудь герцога заказанные для него шёлк и бархат, меха, специи и оружие; кортежи богатых лордов и сопровождающие их вооружённые отряды; нищие и прокажённые, беглые солдаты и ищущие приключений молодые деревенские парни; ремесленники и подмастерья, странствующие музыканты и прочий бедный сброд.       Но по большей части по дороге, переваливаясь, охая и постанывая на каждом ухабе, ехали крестьянские телеги, гружённые зерном и овощами, глиняными кувшинами с молоком, маслом и сливками, сырами, завёрнутыми в белую тряпицу, а также курами и гусями, у которых для надёжности были крепко связаны лапы.       Как раз такая телега, дряхлая, сырая и готовая развалиться на каждом ухабе, медленно тащилась по великой дороге из Йорка в замок Миддлхэм — резиденцию герцога Глостерского, да благословит его Господь. Повозку тащил древний конь-мафусаил, а управлял ею не менее древний старик-крестьянин, обладающий, тем не менее, неким свойством, отличавшим его от его собратьев: длинной, окладистой и пышной бородой, которой владелец явно гордился и за которой был некоторый уход.       Рядом с телегой, горделиво возвышаясь над скромной поклажей, ехал молодой человек, чья сословная принадлежность не оставляла никаких сомнений: это был небогатый эсквайр, потомок славного, но обедневшего рода: об этом говорили его добротный, но поношенный кожаный дублет, из рукавов которого виднелась пожелтевшая льняная камиза, а также туфли с короткими носами, давно вышедшие из моды и бывшие признаком глубокой провинциальности своего владельца. Скромный наряд юноши дополнял короткий, но тяжёлый меч в красивых железных резных ножнах — вероятно, единственная фамильная драгоценность, наследство бравого прадеда, сопровождавшего Ричарда Львиное Сердце в его лихих походах и битвах.       Внешность молодого человека не привлекла бы внимания прохожих, так как он был родным сыном северной Англии: невысокий, светлые золотистые волосы, коротко и неумело остриженные домашними ножницами, короткий нос, упрямый подбородок с ямочкой. Удивляли только глаза: ярко-синие, весёлые, они жадно, уверенно, радостно и немного снисходительно смотрели на окружающий мир, как будто всегда в предвкушении чего-то увлекательного и захватывающего, что вот-вот случится.       Вот и сейчас юноша ехал рядом с крестьянской телегой из простого интереса: его внимание привлекла необычная поклажа. Старый крестьянин, наряду с луком-пореем, капустой и репой, вёз в замок лекарственные травы: шалфей, льняное семя, листья мальвы, пажитник и полынь. Молодой человек, к тихому неудовольствию хозяина повозки, перетрогал и перенюхал все травы и теперь увлечённо рассказывал старику, что полынью лечат несварение или упорный кашель, а льняное семя хорошо помогает для очищения желудка.       — А вот скажи мне, добрый человек, кому ты травы везёшь? — с любопытством спрашивал юноша.       — Управителю лорда Глостера везу, да сохранит его Господь. А зачем да почему это я не ведаю, какие такие у господ хвори, — жалобно отвечал старик, не слишком довольный своим соседством. Господь один ведает, что у этих сквайров на уме, и чего пристал, окаянный, того и гляди, вон, телега опрокинется, за ней глаз да глаз. Но всё же осмелился спросить: — А вы не из лекарей ли будете? Непохоже вроде, вон меч у вас на поясе, целители больше с торбами ходят.       Юноша рассмеялся:       — Твоя правда, не лекарь я, хотя и хотел бы им быть. Но родители мои уготовили мне другую судьбу. У нас в роду все воины, и отец мой, и дед, и прадед. Я еду в замок на службу к герцогу Глостеру.       — Эх, сэр, горько слышать это от такого вежливого и красивого господина, — покачал головой крестьянин. — Добрый герцог наш, да благослови его Господь, не красавцем уродился на этот свет. Да прямо говоря, он больше на чёрта похож, чем на человека: нога, как сухая ветка, рука скрюченная, страшная, а уж горб-то, горб! Огромный, кривой, да и лицо у нашего лорда — таким только детей пугать. Как будто камнетёс зубилом поработал, одни углы да ямы... — тут крестьянин осёкся, проклиная себя за словоохотливость: нечего откровенничать перед молодым эсквайром, всё же он ближе к герцогу, чем к простому человеку, ведь все баре заодно.       Но юноша, вопреки ожиданиям, не разгневался. Он нахмурился и замолчал, но лицо его выражало скорее беспокойство и грусть. Его странно поразили слова старика, он почувствовал как будто острый укол в области сердца, сменившийся непонятной горечью и жалостью. Мэри Энн ведь учила его никогда не судить о людях по их облику, а тут старый безобразник как будто бы одной фразой перечеркнул все добрые деяния славного герцога, о которых он был немало наслышан ещё в своём родном поместье.       Жаба, жаба, мерзкая жаба! — ватага деревенских мальчишек, вооружившись палками, гнала маленькую древесную лягушечку, улюлюкая и швыряя в крохотное создание камнями. Несчастное земноводное спасало пока только то, что ему назначили роль живой мишени, и что большинство «стрелков» промахивались по своей цели. Впрочем, это не мешало им забавляться и хохотать во все горло. У лягушки уже была подбита лапка, и страдать ей явно оставалось недолго: её мучителям надоела прежняя забава и они подбежали к ней, чтобы прикончить беднягу ударом палки. Внезапно один из забавников заорал от боли: острый камень, прилетевший откуда-то с холма, попал ему в руку, и тот от неожиданности и страха уронил палку. Бац! Шмяк! — второй камешек угодил ещё одному мальчишке прямо в зад. Фюить — третий снаряд вывел из строя главаря ватаги Фила, прозванного Безносым.       Парни заозирались вокруг.       — Чёрт, это же ведьма с холма! — заорал Фил. — Бежим отсюда, а то она порчу наведёт! — И стая рванула вслед за ним прочь от места своей жестокой забавы.       Женщина, стоявшая на холме и так ловко разогнавшая мальчишек, распрямила спину и выбросила очередной подобранный ею с земли камешек. В её планы явно не входило преследовать беглецов. Она была немолода, её лицо избороздили глубокие морщины, и тёмные большие глаза недобро сверкали из-под седых бровей. Женщина выглядела бы как обычная крестьянка, одетая в затрапезную длинную рубаху, перепоясанную грубой верёвкой и длинным передником, если бы не её волосы. Они были чёрными как смоль, нетронутыми сединой и свободно развевались по ветру, не убранные под чепец. Её и впрямь легко было принять за ведьму.       Но самым необычным был не облик старой крестьянки и не её удивительная меткость и ловкость, а то, что рядом с ней стоял мальчик лет семи, одетый гораздо лучше и богаче: он выглядел, как сын эсквайра или джентри, и ему явно не было места рядом со старухой.       Странная пара между тем спустилась с холма. Женщина внимательно осмотрелась, поискала глазами и, встав на колени, подняла с земли гонимую лягушку.       — Посмотри, Джонни, какая красавица! — повернулась она к мальчику. Тот с сомнением посмотрел на лягушку и на свою спутницу и недовольно фыркнул: земноводное явно не казалось ему образцом красоты. Старуха улыбнулась.       — Ты смотришь, но не наблюдаешь! — она протянула ребёнку ладонь, на которой тихо сидела лягушка, ничуть не пытаясь удрать. — Посмотри, какие большие и нежные у неё глаза, какая мягкая кожица. Потрогай её!       Тот, кого она называла Джоном, робко протянул ручонку и бережно коснулся лягушачьей спинки. Кожица была и вправду приятная на ощупь: сухая и нежная, покрытая красным узором, похожим на расцветку кленового листа. Мальчик повернулся к женщине и спросил:       — Мэр Энн, а мы можем вылечить её лапку?       — Конечно, это только ушиб, она не сломана, — довольно ухмыльнулась Мэри Энн. — Сейчас мы отнесём её в хижину, она побудет в покое несколько дней, а потом мы отнесём её в лес. А сейчас сбегай-ка собери ей сухих кленовых листьев, чтобы ей было приятней коротать вечера в нашем обществе...       — Господин, господин! — зов старика прервал воспоминания юного Джона (а это был именно он). — Мы приехали. Вот он, замок Глостера.       Джон поднял глаза и застыл от изумления и восхищения. Перед ним величественно возвышался гордый и светлый замок Миддлхэм — северная вотчина могущественных Уориков, а теперь их родственника — герцога Ричарда Глостера.