Рыцарь и вепрь

      

Замок Миддлхэм

      Замок Миддлхэм действительно являл собой примечательное зрелище. Возведённый более трёх веков назад и многократно перестроенный Уорвиком — «Делателем королей», а затем и Ричардом Глостером, он гордо возвышался над долиной и поражал воображение тех, кто впервые имел удовольствие его видеть. Замок был неприступен: он был окружен глубоким рвом, и попасть внутрь было непросто даже тому, кого там рады были видеть.       Простой человек должен был сначала проехать во внешние ворота, ведущие в первый внутренний двор. На этом его путешествие обычно и заканчивалось, ведь именно там находились все многочисленные хозяйственные постройки: мельница, пекарня, амбары, склады, коптильни, прачечные, сараи, где хранился инструмент, курятники и крольчатники, а также жилые помещения, предназначенные для слуг замка. Там телегу с продовольствием обычно встречал помощник управителя замка, придирчиво отбирал лучший товар, с упоением торговался и наконец отпускал крестьянина восвояси. Из замка герцога редко кто уезжал обиженным: хозяин замка приказал платить за всё честную цену, и, хотя выжига-управитель и был недоволен приказом, ослушаться не смел, ибо герцог был суров, и гнева его боялись.       Благородный джентльмен мог попасть в замок через северо-восточные ворота в крепостной стене, окружающей главную башню — донжон — и второй внутренний двор. Оттуда церемониймейстер провожал гостя либо в комнату для аудиенций, либо прямиком в парадный зал, где проходили пиршества и праздники, а также собирались все обитатели замка для обеда и ужина, которые по древнему обычаю были общими.       На подъезде к замку пути старика-крестьянина и молодого эсквайра разошлись: пожелав друг другу счастливого пути и удачного дня, они подъехали каждый к приличествующему его званию входу. Крестьянская телега скрылась за широкими воротами внешнего дворика, а Джон подъехал к северо-восточной стене. Как только он очутился напротив парадных ворот, на крепостной стене появился человек в облачении пешего воина и зычно гаркнул:       — Кто желает посетить Миддлхэм и с какими намерениями? Назови себя и своё звание!       Джон поднёс сложенные ладони ко рту и крикнул:       — Эсквайр Джон Уотсон, прошу встречи с сэром Джеймсом Тиррелом, у меня послание к милорду!       Человек с крепостной стены исчез, но далее долго ничего не происходило, и Джона вдруг охватила неясная тревога: да нужен ли он здесь, в этом роскошном и пышном замке, найдёт ли он своё призвание, выполнит ли волю Творца в отношении своей судьбы, оказавшись в войске герцога? Да и кем он станет в этом войске: обычным рыцарем или чьим-то оруженосцем, доля которого — сгинуть безвестным в каком-нибудь сражении за очередные земли короны? Он не знатен, не богат, его предки были храбры, но не хитры и не изворотливы. Они не смогли сделать придворной карьеры, и участь их была весьма скромной: небольшое поместье на Севере Англии, дарованное прапрадеду Джона самим Ричардом Львиное Сердце, составляло единственное достояние их фамилии.       Джон опустил глаза: чёрная гладь спокойных, будто мёртвых, вод миддлхэмского рва отразила его тоску бездонной своей глубиной.       Убогий деревенский коттедж с земляным полом, обычно шумный и людный, был непривычно тих. По углам, одетые в грязное рубище, робко жались ребятишки разных возрастов, душ восемь или девять. Худая печальная крестьянка лет тридцати сидела на соломенной подстилке посреди хижины и равнодушно взирала на единственную в доме деревянную лавку, на которой лежал хозяин дома, вперив в потолок мученические глаза. Человек тяжело и часто дышал, дыхание его было рваным, и он время от времени заходился сильным кашлем: мокрым и хриплым. Рядом с ним, примостившись на низкой скамеечке, сидела косматая Мэри Энн. Она вдумчиво и напряжённо всматривалась в лицо страдальца, как будто пытаясь прочесть скрытые знаки, начертанные на его потном лбу. «Что она видит там? Какое послание Господа, сокрытое в лице этого человека, дано прочитать той, кто не может прочесть и Библии? И почему я здесь, рядом с ней?» — тоскливо подумал Джон, и знахарка, как будто услышав его мысли, откликнулась:       — Иди сюда и сам посмотри. Что скажешь?       Джон подошёл ближе и положил руку мужчине на лоб. Лоб был горяч и покрыт испариной. Лицо больного побледнело, губы высохли и потрескались, и с них время от времени срывался хриплый стон. Кашель сотрясал всё его тело. Джон чувствовал под рукой тепло тела ещё живого человека, слушал его прерывистое дыхание, пахнущее луком, гнилыми зубами и болезнью, и мысли беспорядочно и тревожно роились в его голове: «Жизнь?.. Или смерть?.. Этот человек уходит, уходит куда-то далеко, к Богу... или к кому? Куда-то ещё? Я должен что-то сделать, чтобы помочь ему! Я должен! Я зачем-то здесь, зачем-то Мэри Энн привела меня сюда, не для того же, чтобы показать мне человеческое страдание, которому нет исцеления, о нет! Она не такая, моя Мэри Энн, раз я здесь, раз ей почему-то нужно было, чтобы я был здесь, значит, должен быть какой-то смысл, какой-то...» Внезапно под его рукой человек глубоко вздохнул и затих. Дыхание его выровнялось, и он, казалось, задремал. Мэри Энн взяла Джона за руку, и они тихо вышли из хижины. Полная луна взошла над холмами и скупо освещала тёмный крестьянский двор.       — Я не знаю, что можно сделать, — упавшим голосом прошептал Джон. — Я не знаю...       Знахарка улыбнулась:       — Знать хорошо. Очень хорошо, Джон. Знание — это земля. На земле ты стоишь, крепко опираешься ногами, в неё прорастает корнями твоё мастерство, и из неё ты черпаешь силы. Но знания недостаточно. Нужно ещё чувствовать, Джон! Чувства — они как море, мальчик мой. Они зыбки, прозрачны и глубоки, в них можно легко утонуть. Но если ты овладеешь ими, ты станешь непобедим: они всегда приведут тебя туда, куда ты захочешь прийти. Нюх твой должен быть так остёр, как трава-осока: с его помощью ты отличишь запах желудочной гнили от легочной хвори. Глаза должны быть как у сокола: они увидят самую маленькую язву прежде, чем та разойдётся по всему телу. Слух врачевателя должен быть тонок: он поможет тебе определить природу дыхания, кашля или хрипов, понять, здоровы ли кишки и смертелен ли стон. Так что ты скажешь про нашего больного? Что ты видел, что слышал, что ощутил?       — Эээ... Его тело... Тело пахнет потом и навозом, но запаха гнили я не почувствовал, — робко начал Джон. Но Мэри Энн одобрительно взглянула на него, и парень продолжил более уверенно. — Он кашляет хрипло и как будто влажно. Значит, в груди много слизи, и она даёт жар. Лицо у него бледное, под глазами синяки. Но губы розовые, руки и ноги тёплые... Значит... Он может ещё выздороветь, надо только прогнать эту гадкую слизь!       — Да. Может. И мы ему поможем в этом. Запоминай, что нужно делать...       Грубый окрик со стены заставил Джона очнуться от воспоминаний. Он поднял глаза и увидел, что через чёрный ров со скрипом тяжело и медленно опускался широкий деревянный подъёмный мост. Его путь был предопределён, и дороги назад не было. Тяжело вздохнув, молодой эсквайр решительно сжал зубы и двинул коня навстречу своей судьбе.

***

      В замке Джона немедленно препроводили к сэру Джеймсу Тиррелу, одному из приближённых герцога, человеку, ответственному за охрану хозяина замка. Получив письмо от старшего Уотсона, бывшего соратника Джеймса во многих славных битвах, сэр Тиррел втайне обрадовался: послание напомнило ему о лихой ранней юности и былой воинской славе. Он тепло посмотрел на сына своего приятеля. Мальчишка был невысокого роста, но крепок и силён, глаза его, правда, горели каким-то странным огнем, природу которого Тиррел не понимал, но ведь это юность, у кого в этом возрасте не плясали чёртики в глазах!       — Вот что, юноша, — решил глава герцогской охраны, — вы, конечно, бойкий молодец, и взгляд у вас весьма решительный. Но в охрану герцога, как просит ваш отец, я взять вас пока не могу. Вы ведь никогда не участвовали в сражениях, у вас нет ни боевого опыта, ни опыта придворной жизни. Сделаем вот как: вы будете жить в казармах охраны, и я возьму вас на герцогское довольствие. Присмотритесь пока что к жизни при дворе, к порядкам в казарме да поучитесь владеть мечом. Определённого места службы у вас не будет, но вам придётся какое-то время побыть мальчиком на побегушках, хоть это и противно вашему званию.       Голос сэра Тиррела звучал в голове Джона тяжёлым набатом. Итак, его опасения подтвердились: он занял в замке герцога унизительное и неподобающее место прислуги за всё, он, ещё третьего дня привольно скакавший на своём коне по холмам родного ...шира, лечивший своих крестьян, сражавшийся на мечах с отцом и своим старым дядькой, охотившийся в лесу на кабана и оленя... Он, свободный благородный сквайр! Не бывать этому!       Заметив, как сжались челюсти молодого дворянина и как недобро прищурились его глаза, сэр Тиррел решил смягчить удар:       — Джон, я обещаю вам: никто не посмеет потребовать от вас чего-либо неподобающего эсквайру и наследнику семьи Уотсон. Вам предстоит пройти нелёгкие испытания, но я верю в то, что вас ждёт славное будущее!       Джон тяжко вздохнул: гнев его немного утих. Сэр Джеймс был прав: его происхождение предопределило его судьбу, но с этим было так трудно примириться! Всё нутро молодого человека, вся его суть протестовала против жизни в казарме, тягот и лишений военной службы, суровой муштры. Его сердце стремилось на волю, домой, к своим подопечным, к старому домику Мэри Энн. Он вскинул на Тиррела влажные, гневные и печальные глаза.       — Я буду с вами прям, милорд, — медленно произнёс он. — Не сочтите это за дерзость. Я прибыл сюда по воле моего досточтимого батюшки, которой я не мог противится. Меня не привлекает ни служба при дворе, ни ратные подвиги. Я хотел... Впрочем, это неважно. Я готов повиноваться воле герцога до тех пор, пока это не противоречит моему высшему долгу: долгу перед Господом, создавшим меня благородным человеком.       Сэр Джеймс мысленно усмехнулся: парень был непрост, своеволен и умён. При должном обращении и везении из него может получиться отличный воин, а, возможно, чем чёрт не шутит, даже великолепный придворный, если, конечно, он научится усмирять свой острый язычок. Но вслух он этого не произнёс, а, сдвинув брови, строго сказал:       — Что ж, ваша сыновняя покорность весьма похвальна. Можете не опасаться за свою честь: герцог — благородный лорд, и его приказы не могут унизить ни вашу семью, ни ваше достоинство.       Джон покраснел: он всё же слишком дал волю свои чувствам. Отныне его место здесь, в этом замке, и ему стоит хотя бы на время забыть о своих стремлениях и жажде свободы. И, видит Бог, он смирится. Ради родителей, ради памяти предков. Он одолеет неподобающее влечение своей души и займёт то место, которое предназначила ему его капризная и злая судьба.       — Мой оруженосец покажет вам путь в казармы, — сухо кивнул юноше глава охраны. — Он же расскажет вам обо всех ваших обязанностях.       Джон поклонился и последовал за тем, на кого указал ему сэр Тиррел. Вскоре оба скрылись в запутанных галереях Миддлхэма.