Рыцарь и вепрь

      

Блажен, кто воздаст

      Человек в чёрном плаще, часто и жестоко подстёгивая крепкую холёную гнедую, мчался в тени густой опушки леса, прочь от замка Миддлхэм в сторону Йорка. Он выехал из замка третьего дня вскоре после полудня и весьма поспешно, случайно увидев в его галереях то, что не было предназначено для чужих глаз, но совершенно случайно открылось его внимательному взгляду. Человек в чёрном плаще с детства привык наблюдать. Он без устали практиковался в этом умении, и оно со временем вознаградило его необычным даром видеть то, что было скрыто от любого другого человека. Ему не надо было даже искать — всё, что нужно, полезно, важно, само показывалось ему в тот момент, когда он сам этого не ожидал.       Углубившись в чащу и пробираясь сквозь валежник, всадник ухмылялся: как же повезло ему в тот день оказаться за той весьма симпатичной колонной в отдалённой галерее Миддлхэма. То, что он наблюдал, любой другой бы постарался забыть, смутившись или испугавшись, а то и не поверив в увиденное. Любой — только не он, Томас Стэнли, лорд и король острова Мэн! Уж он не выпустит из цепкой памяти ни одного момента, ни одной секунды прекрасной прогулки, которую совершили в тот день самонадеянный герцог Глостер и его нетерпеливый оруженосец! О, эти взгляды, эти прикосновения, этот шёпот! Они открывали волшебные дали не только этим двоим, но и самому лорду Стэнли, умеющему наблюдать, делать выводы и смотреть немного дальше своего носа. Поистине надо быть слепцом, чтобы не понять, какие заманчивые и великолепные последствия может иметь этот променад! Да, всё, что должно произойти, произойдёт не завтра и даже не через год. Возможно, придётся ждать два, три, четыре года. Пять лет! Больше! Пускай — лишь бы сохранилась как можно дольше эта любовная связь, способная в нужный момент низвергнуть династию Йорков с так долго и несправедливо занимаемого ими престола и поднять его, Томаса Стэнли, на невиданную доселе высоту. Да будет так и да поможет ему Господь!       Увлечённый этими мыслями человек в чёрном плаще, сам того не заметив, выехал из леса на боковую просёлочную дорогу, ведущую в обход Великой Северной дороги к деревне Амотерби, в двенадцати милях от Йорка. Небольшая эта деревушка не привлекала к себе внимания путников: там не было ни ярмарок, ни большого рынка, ни святых мощей.       Лишь небольшая старинная церковь Святой Елены служила украшением этого неприметного поселения. Белая, скромная и дышащая чистотой наивной деревенской глуши, она стояла в окружении больших деревьев и густых зарослей кустарника: церковное хозяйство было порядком заброшено. Местный священник был стар и немощен, глуховат на оба уха и уже не мог сам поддерживать порядок во вверенной ему когда-то обители, но двери церкви всегда были открыты для путника или жителя деревни, решившего обратиться к Господу в неурочное время.       Сняв шляпу и наклонив голову, лорд Стэнли вошёл в низкую дверь церквушки и перекрестился. На грубой скамье слева от алтаря примостился нищий старик в рваной рубахе и грязном овечьем тулупе, бормоча невнятные слова молитвы. При появлении высокородного господина старик даже не подумал встать и поклониться, а ещё лучше — убраться из церкви, как и полагалось. Вскинув голову и прикрыв глаза, он продолжил шептать что-то себе под нос, не обращая внимания на приблизившегося и грозно нависшего над ним лорда.       Дальше произошло удивительное: вместо того, чтобы выгнать нищего пинками, лорд Стэнли вдруг вздохнул, мигом растеряв всё своё угрожающее величие, и присел на скамью рядом с ним. Тот опустил набок голову, наконец соизволив обернуться, и бросил на лорда сумрачный взгляд.       — Милорд, Вы вызвали меня так внезапно и в такой секретности. Я загнал коня, чтобы поспеть туда раньше Вас, да ещё вот эти мерзкие тряпки... К чему этот маскарад?       — Да, Джайлс, ты прав, прав. Не волнуйся, я возмещу тебе потерю лошади. А вскоре, если то, зачем я тебя сюда позвал, удастся, ты станешь богатым человеком, обещаю, — поспешно ответил Стэнли.       Его собеседник поднял голову, и стало ясно, что он совсем не старик. Лет ему было около тридцати пяти, не больше, и гладкое, сытое молодое лицо, правда, вымазанное сажей, но почти не тронутое морщинами, свидетельствовало о том, что он добывал пропитание лёгкой и чистой службой, не изнуряя тела тяжким крестьянским трудом и не ломая копья на поле брани. Очевидно, что по какой-то неведомой причине он не боялся лорда: наоборот, в его присутствии Стэнли растерял добрую половину своей самоуверенности. Джайлс сощурил глаза, немного подумал и протянул:       — Так, так, Ваша Милость что-то задумали... Ну и для чего же Вам понадобился Ваш верный Джайлс на этот раз? Что-нибудь важное, надеюсь? Или опять баба? Если баба, то увольте: в прошлый раз я чуть...       — Помолчи-ка, — велел Стэнли, резко перебив его, — слишком дерзкий стал, на конюшне бы тебя выдрать...       Джайлс хмыкнул, явно подвергая сомнению такую возможность, но Стэнли продолжал уже без гнева:       — У тебя есть дружки на юге, так? Нужно кое-что выяснить об одном человеке. Это молодой мужчина, эсквайр. Ему лет восемнадцать или двадцать. Он из ...шира       Джайлс кивнул:       — Да, есть несколько славных парней в ...шире. Один бывший законник, полетел со службы за пьянство. Теперь промышляет тем, что собирает слухи по трактирам да продает их нужным людям. Ещё помощник шерифа может пригодиться: хороший парень, не болтливый и жадный, как ростовщик. Если Вы ему заплатите, милорд, он душу Вам продаст. И ещё парочка помощников найдётся. А как зовут-то как Вашего дружка?       — Он мне не дружок, — вновь нахмурился Стэнли, — зовут его Джон Уотсон, он наследник поместья Уотсонхолл. Захудалое довольно-таки, но в ...шире его должны знать. — Уотсон, Уотсон... Не тот ли это паренёк, что с ведьмой знался?       Брови Стэнли удивлённо поползли вверх. В ведовстве в те времена обычно подозревали старух, на крайний случай молодых незамужних красоток из простонародья, уведших не одного мужа у ворчливой жёнушки. Но юноша благородного происхождения? Что ему делать рядом с ведьмой?       — Да, милорд, необычная история, что уж говорить. Парень с младых ногтей слишком много воли видел: поздний он у отца, последыш. Кроме него только дочка в семье была, кажется. Так вот: связался он с местной знахаркой, чем-то он ей глянулся. Бегал с ней мальчишкой ещё по лесам, травы собирал, отвары намешивал, зелья всякие, тьфу! — лицо Джайлса скривилось от отвращения. — Говорят, в своей деревне вместе с ней крестьян пользовал, как какой-то безродный шарлатан... А потом добрался до ведьмы суд Божий, повесили её...       Тут Джайлс как-то странно замолчал и несмело взглянул на Стэнли. Тот нетерпеливо заёрзал на скамье:       — Так, повесили, и что дальше?       — А дальше милорд... умерли они все.       — Кто умер? — Стэнли непонимающе посмотрел на собеседника, и смутная тревога вдруг заплескалась в его нутре, поднимаясь тёмным туманом к самому горлу и сдавив его. Его вдруг замутило. А Джайлс торжественно и сурово взглянул на него и промолвил:       — Все умерли. Все, кто ведьму на смерть обрёк. Священник местный, шериф и ещё солдат, кто её камеру охранял. Говорят, он над ней перед казнью снасильничал.       — И как же они умерли? — затаив дыхание, прошептал Стэнли.       — Солдата ночью в таверне на конюшне нашли, он вусмерть настойкой накачался, разбудить не смогли. Шерифа удар хватил прямо за столом во время праздника святого Свитуна: говорят, ел себе и пил, вдруг глаза выпучил, покраснел весь, как варёный рак, и на месте дух испустил. Это летом прошлым было. А священник той же осенью в библиотеке замка повесился. С чего бы, спрашивается? Нечисто всё это, помяните слово моё, Милорд. Уотсон этот очень уж поспешно из ...шира уехал потом. Отец его сплавил служить какому-то важному лорду.       Стэнли выпрямился, как почуявшая добычу борзая. Предприятие, которое он затеял, внезапно оказалось ещё более увлекательным и опасным, чем он думал. Что ж, лорд никогда ничего и никого не боялся. Вручив Джайлсу толстый кошелёк с монетами и снабдив подробными указаниями о том, какие сведения ему нужны, он выехал из деревни в самом лучшем расположении духа. И только в глубине души лёгкая тревога не оставляла его, опутывая сердце тонкими липкими лапками. Как будто предчувствие чего-то страшного, что не поддавалось пониманию. Но Стэнли встряхнул головой, подумав о своей великой цели, и наваждение испарилось. Жизнь вновь становилась интересной, как в дни юности. Пришпорив коня, Стэнли поскакал на восток, к Ирландскому морю.       «Темно... Почему так темно? Святой Боже, я, кажется, упал и забылся... где я... темно и пахнет пылью... ничего не вижу... попробую встать... не могу... Почему, почему не могу?!» — В голове отца Джозефа беспорядочно роились тревожные мысли, и в сердце зарождался жуткий удушающий страх. Почему он не может подняться? Почему не видит? Где он?       Святой отец глубоко вздохнул, стараясь успокоиться и понять, что происходит. Попытавшись пошевелить руками и ногами, он понял, что сидит, а не лежит, и что его конечности и спина крепко привязаны к стулу, на глазах его повязка, а во рту кляп из какой-то тряпки.       Значит, он либо в своих комнатах, либо в библиотеке: во всех остальных помещениях церкви были только деревянные скамьи и табуреты. Почему он привязан? На его церковь напали грабители? Если так, то почему его связали, а не убили сразу? Зачем им оставлять свидетеля?       Мысли священника внезапно были прерваны тихим звуком шагов: кто-то подошёл к нему и осторожным движением снял с глаз повязку. Он быстро заморгал, пытаясь восстановить зрение, но в помещении было темно, и он мало что видел.       — Вы очнулись, святой отец? — мягко произнёс мужской голос. — Я сейчас сниму повязку и вытащу кляп. Не вздумайте кричать: это вам не поможет. Здесь никого нет, вас не услышат, а мне придётся ударить вас, чего я совсем не желаю делать. Вы меня поняли?       Отец Джозеф вздрогнул и несмело кивнул: голос принадлежал человеку молодому и благородного происхождения. То есть, не разбойники? Его не пришли грабить? Что вообще происходит?       — Кто вы такой? — с трудом ворочая затекшим языком, пробормотал священник. — Зачем вы здесь, что вам нужно от меня?       Ответом ему послужила тишина, но стоявший сзади человек обогнул кресло и встал перед ним. В руке его была свеча, которую он поднёс к лицу, и отец Джозеф при её слабом свете сумел разглядеть черты незнакомца: очень юный, почти мальчик, золотистые светлые волосы, правильные черты лица, чистая кожа... Да, он не ошибся: юноша из дворян. Почему он связал его?       Молодой человек, казалось, понял его немой вопрос и печально кивнул. Поставив свечу на пол, он уселся напротив отца Джозефа и задумчиво смотрел на него несколько минут, прежде чем начал говорить:       — Вы ведь не узнали меня, святой отец, правда? Тогда представлюсь: я Джон Уотсон из Уотсонхолла. Вспомнили?       Священник мотнул головой. Уотсон из Уотсонхолла? Нет, он не помнил такого имени. Правда, в поместье Уотсонхолл он бывал: там был свой викарий, но этим летом был суд над ведьмой, и шериф пригласил его в качестве независимого судьи от церкви. Да, судили немолодую знахарку, она явно зналась с дьяволом, и он дал рекомендации к обвинительному заключению. Её повесили на следующий день. Это он помнил, но юноша с золотистыми волосами и красивым лицом не запечатлелся в его памяти...       — Хорошо, я напомню, — вздохнул его странный похититель. — Уотсонхолл, месяц июнь. Вы приехали в поместье судить женщину, знахарку... её звали Мэри Энн.       Тут голос юноши дрогнул, и он как будто закашлялся, что дало отцу Джозефу несколько свободных секунд, чтобы сообразить, с кем он говорит. Конечно! Это Джон, сын хозяина поместья. По слухам, тщательно скрываемым от него, но всё же достигшим его любопытного уха, мальчишка водил дружбу с ведьмой и даже помогал ей лечить крестьян. На процессе его не было: отец, вроде бы, запер его в доме и лично сторожил, чтобы тот не сбежал. И никто о нём на суде не упоминал: известное дело, шерифу такой скандал не нужен. Судить эсквайра, мужчину за колдовство? Неслыханно!       Всё это вихрем пронеслось в голове викария, и он с ужасом уставился на юношу, вдруг догадавшись, зачем тот здесь. Значит, мерзкий пьянчуга в трактире был прав: шериф и солдат умерли не случайно! Он не поверил оборванцу, прогнал его. А теперь его черёд. Нет, нет, надо как-то оправдаться, защитить себя!       — Та женщина... она была ведьмой! Отравительницей! Она отравила жену кузнеца, та умерла при родах, выпив её ядовитой настойки! Были свидетельства, её вина доказана! — Отец Джозеф сдавленно хрипел, помня о запрете на крик, из последних сил пытаясь обелить себя, спасти от возмездия!       — Та женщина... Её звали Мэри Энн, святой отец, — раздался печальный и глубокий голос, столь не свойственный юному возрасту. — И я советую вам запомнить это имя, ибо с ним на устах предстанете Вы перед Господом нашим, и оно первым окажется на устах у ангела, перечисляющего ваши грехи.       Священник затрясся от страха, а голос спокойно продолжил:       — Вы не могли доказать её вину, потому что не было никакой вины. Жена кузнеца умерла от грязи, от истощения, от того, что муж бил её беременную. И вы это знаете. Настойка должна была смягчить её страдания, и она помогла. И вы это тоже знаете. Кузнец донёс на неё, чтобы обелить себя. И это вы знаете.       Голос бил набатом, оглушая подавленного и испуганного викария, лишая его воли и силы оправдываться. Он поступил, как учила его Церковь, как всегда поступал в таких случаях. Женщина была одинокой, странной, она знала грамоту и латынь. Какая женщина, кроме ведьмы, может знать латынь?! Нет, он ни в чём не виноват, не виноват!       Тем временем голос продолжал обвинительную речь:       — Вы совершили убийство, отец Джозеф, и вы будете наказаны. Я — ваш судья, ибо в этом мире никто другой не осудит вас и не восстановит справедливость. Я, Джон Уотсон из Уотсонхолла, эсквайр, восемнадцати лет от роду, приговариваю вас, викарий Джозеф Лэнг, к смерти через повешение. За своё решение и свои деяния я готов ответить перед Богом в свой Час Суда, на котором окажутся все смертные. Желаете ли вы что-нибудь сказать?       Жёсткая колючая верёвка вдруг обвилась вокруг шеи викария. Он дёрнулся, пытаясь закричать, но не смог и с отвращением понял, что по его ногам течёт что-то мокрое и тёплое. Страх сковал его тело, он стал хватать ртом воздух, уже не понимая, от удушья или от ужаса, проникнувшего в каждый потаённый уголок его грешной души. В ушах зазвенело, в глазах воцарилась кромешная тьма, и последнее, что он услышал и осознал в своей земной жизни, был тягучий звон старого колокола. Звонили к вечерне. Отец Джозеф был мёртв.