Рыцарь и вепрь

      

Раскаты грома

      Впрочем, в тот час Джон был удовлетворён не только приговором суда. Его утро прошло весьма плодотворно: посетив библиотеку и составив список наиболее интересных медицинских трудов, он покинул этот храм науки гораздо раньше, чем истекли часы, отведённые ему для личных дел. Остаток времени он провёл в оранжерее, где собрал нужные травы, тщательно проследив, чтобы этого никто не заметил, а затем пробрался во второй двор замка, где находились хозяйственные пристройки. Там, в маленькой землянке с глиняным очагом, в которой обычно дубили и сушили шкуры, он, стоя на коленях, сварил в горшке свой чудодейственный отвар. Туда входили ревень, крушина, сенна да мята, а так один чёрт знает, что ещё там было. Остудив своё варево в холодном ручье, протекавшем через двор, Джон перелил его в маленькую склянку, плотно заткнул её пробкой и спрятал в глубокий карман дублета.       Лекарство от надменности для гордячки Цис было готово.       Оставался лишь один важный вопрос: как заставить герцогиню его выпить? На него у Джона пока не было ответа. Самым простым было бы перелить отвар в её кубок во время застолья: Джон, как и всегда, в тот вечер должен был прислуживать за герцогским столом. Но как сделать это незаметно? Да и привкус у отвара всё же имелся. Правда, к столу подавали старое вино: у него был терпкий вкус, и оттенок травяной горечи в нём бы затерялся. Налить отвар в кувшин заранее? Тогда пострадают Анна и Ричард. Анну Глостер Джон обижать не хотел: да, она не любила мужа, но в целом была ему весьма преданной супругой, поддерживая во всех политических и военных начинаниях. Да и, кроме всего прочего, она была матерью Эдуарда, а этого хрупкого бледного мальчугана, слишком слабенького для своего возраста, но умного и доброго, Джон любил. Ну а что касается Ричарда — Джон скорее позволит отрубить себе руку, чем хоть как-то повредит ему.       Пораскинув мозгами, Уотсон припомнил свой вчерашний разговор с горничной Сесилии, молоденькой кокетливой девчонкой, дочкой обедневшего эсквайра. Ей было четырнадцать лет, она была глупа и болтлива и потому простодушно выложила красавчику оруженосцу с золотыми волосами все подробности интимной жизни своей госпожи. Джону понадобилась пара простеньких шуток и несколько томных взглядов, чтобы под видом интереса к служанке узнать распорядок дня герцогини, её календарь встреч и привычки. Оказывается, перед ужином Рэбийская Роза любила выпить кубок-другой крепкого винца, в качестве аперитива. А ещё у неё был слуга любимчик, который по ночам... Но это уже Уотсона совершенно не интересовало.       Итак, план по укрощению строптивой герцогини обретал видимые очертания: надо было подкараулить девчонку, когда она несёт госпоже кувшин, пофлиртовать, произнести несколько витиеватых куртуазных комплиментов и, пока дурочка размышляет над их смыслом, незаметно вылить отвар в напиток. Проще простого, и Ричард будет как раз на суде, так что Джон ему не понадобится.       Сказано — сделано. Всё прошло как по маслу: малышка оказалась весёлой и сговорчивой, охотно прогулялась с интересным юношей по галерее, повертела головой в поисках птички под потолком (Джон очень сокрушался, что она так быстро улетела). Когда же варево очутилось в кувшине, молодой эсквайр поспешил откланяться, в самых вежливых выражениях извинившись перед леди за необходимость покинуть её — долг службы зовёт. Джон почти не покривил душой: ему действительно надо было проверить, подали ли Ричарду дневную порцию бульона, а также убедиться в том, что наряд для ужина выглажен и все драгоценности подготовлены.       Оказавшись в покоях господина (хотя, по правде сказать, это место сейчас не в меньшей степени принадлежало самому Джону, и именно здесь он ощущал себя дома), юноша принялся за дело. Осмотрев бархатный чёрный дублет и убедившись, что в его тонком ворсе не затаилось ни малейшей пылинки, он тщательно расстелил наряд на большом сундуке, чтобы не примять тонкую ткань. Затем он открыл другой сундук — достать новую камизу герцога — и не смог удержаться, чтобы не сунуть внутрь голову и не втянуть носом любимый запах — аромат тела Ричарда.       Это действие возымело мгновенный эффект: внизу живота стало горячо и томно, член начал набухать кровью и подрагивать от напряжения. Джон закусил губу, синие глаза почернели: он не любил своего Дикона уже больше двенадцати часов, и для их пары это был долгий срок. А ведь ещё надо дождаться, пока окончится суд — и к этому моменту яички будут уже весьма ощутимо болеть. В голову закралась дурная мысль вызвать герцога с заседания под каким-нибудь предлогом и была отвергнута, как слишком дерзкая и неуместная.       Но тут Уотсон вспомнил о перерыве, который всегда устраивался между отдельными процессами, и идея воспользоваться им показалась вполне осуществимой. Вот так он и оказался в зале суда, в то время как решалась судьба несчастного Томаса. Когда Ричард по завершении процесса спустился со своего подиума и доковылял до входной двери, Джон ловко пристроился сзади и последовал за своим господином, как он очень надеялся, в спальню. Каково же было его возмущение, когда он понял, что герцог идёт совсем в другую сторону, направив стопы в библиотеку! Нет, кто бы спорил, чтение занятие полезное и достойное, но ведь не тогда, когда любящий тебя человек мучается телом и душой!       — Ваша милость, простите за дерзость, но, по-моему, Вы кое-что забыли в Ваших покоях, — преувеличенно вежливо, но с напором произнёс Джон.       Герцог удивлённо обернулся и, увидев знакомый бешеный блеск в глазах своего помощника, опустил глаза и зарделся, как юная девица на первом свидании. Всё тело его, обычно напряжённое и готовое к любым битвам, как политическим, так и ратным, мгновенно разомлело, и ноги задрожали, ослабев, когда Джон вплотную приблизился к нему, обжигая своим горячим дыханием его кожу. Ричард покорно повернул назад, промямлив что-то вроде «да, кажется, так» и надеясь только на то, что его в этот момент не видит никто из приближённых. В этот час галерея была пуста, мало кто покинул зал заседаний: зрители смаковали подробности предыдущего дела и его неожиданную развязку, озадаченный обвинитель готовил речь к следующему процессу, а шериф растерянно топтался на месте, раздумывая о том, как бы избежать выплаты штрафа.       И пара со спокойной душой отправилась в покои герцога, не заметив пристального ненавидящего взгляда, которым проводил их закутанный в тёмный плащ человек, стоящий за колонной. Это был средних лет мужчина, явно благородных кровей, судя по цвету его одежды и ткани, из которой та была сшита. Внешность его была неприметна: его нельзя было назвать ни красавцем, ни уродом. Чёрные небольшие глаза зло и пронзительно смотрели из-под широкого скрывающего лицо капюшона. Тонкие губы и прямой нос вполне могли составить гармоничный и приятный облик, если бы не хищная ухмылка, некрасиво искривившая рот вполне правильной формы. Незнакомец долго и задумчиво смотрел любовникам вслед, потом резко развернулся и, бормоча под нос что-то неясное, отправился восвояси, никем не замеченный.       Переступив порог спальни, Джон резко захлопнул за собой тяжёлую дубовую дверь и рывком задвинул широкую железную задвижку, так чтобы никто не мог войти.       Обернувшись к размякшему и покорному Дикону, он быстро подошёл к нему, положил руки на плечи и властным, но нежным нажатием заставил опуститься перед собой на колени. Ричард сразу понял, что от него хотят, но не спешил выполнять требуемое. Он взглянул на раскрасневшегося и яростного Джона широко раскрытыми серо-зелёными наглыми глазами и развратно облизнулся, заставив любовника застонать от желания. Медленно распустив завязки на его штанах, Ричард потёрся носом о воспалённый твёрдый член, уже оставивший мокрое пятно на нижнем белье, обнажил его и отстранился, чтобы вдоволь налюбоваться внушительным органом своего любимого — символ его мужества и власти над ним. Джон нетерпеливо толкнулся в лицо герцога и тот, перестав дразнить его, обхватил пухлыми красными губами истекающую любовным соком головку, облизал её и стал покрывать набухший ствол звонкими поцелуями. Джон вновь громко застонал и, сквозь сжатые зубы, велел:       — Возьми глубже и соси как следует, сегодня я хочу излиться тебе в рот.       Услышав эти слова, Ричард дёрнулся, заскулил и засунул руку в штаны, чтобы приласкать себя, возбуждённый словами любовника. Но Джон несильно хлопнул его по руке, запрещая прикасаться к собственному члену: у него были другие планы на его удовольствие. Тот разочарованно всхлипнул, но ослушаться не посмел и убрал руку, сосредоточившись на ощущениях во рту и вдыхая любимый пряный запах светлых кудрявых волос, окружавших толстый мощный ствол и поджавшиеся яички. Ричард брал член Джона в рот очень глубоко, втягивая и расслабляя щёки, ловко работая языком, играя с чувствительной крайней плотью, причмокивал и сопел от удовольствия. Джон, желавший этого с самого утра, не мог долго сдерживаться и вскоре со сдавленным воплем изошёл прямо в рот любовнику, который охотно и жадно проглотил всё до капли. С минуту они застыли в этой позе: Джон, содрогаясь в последних спазмах наслаждения, и Ричард, медленно собирающий ртом последние росинки пряного нектара. Затем Уотсон осторожно и нежно поднял господина на руки, усадил его на кровать, подложив под спину несколько больших подушек, и медленно раздел догола, оставив обнажённо-беззащитным стройное и рельефное белоснежное тело. Погладив трогательно выпирающие косточки на чреслах возлюбленного и длинный розовый подрагивающий от желания член, он отстранился и сел в кресло напротив кровати, не сводя с него влюблённого взгляда. Ричард застыл и смотрел на Джона, беспомощно моргая и шмыгая носом (обычный для него признак волнения). Он был уже очень возбуждён и плохо соображал, желая только одного — избавления от мук чрезмерного вожделения — и не понимая, почему ему в этом отказывают. Но Джон не торопился облегчить его страдания: он расслабленно сидел в кресле и явно наслаждался видом обнажённого герцога, чувствуя, что тот сейчас полностью ему подчинён, и от этого напряжение внизу живота опять наросло. Наконец, он приказал:       — Возьми себя в руку и ласкай, я хочу смотреть, как ты будешь изливаться в неё. Если не сможешь сделать это сам, я накажу тебя вечером.       Ричард заскулил: Джон прекрасно знал, что удовлетвориться собственной рукой ему очень трудно. Он предпочитал руки и рот Джона, но приказ был отдан, и надо было повиноваться. Он неумело погладил свой член, взял его в руку и стал жёстко дёргать, причиняя себе скорее боль, чем удовольствие. Ненавидя собственное тело, он так и не научился прислушиваться к нему, не понимал его нужд и не умел доставлять себе наслаждение. Джон с грустью смотрел на его потуги несколько секунд и решил прекратить эти мучения. Он ловко перебрался с кресла на кровать и перехватил руку герцога:       — Милый мой, не надо так. Давай вместе, я помогу тебе.       Положив свою руку поверх зажатой в кулак руки герцога, он медленно потянул его за пальцы, расслабив железную хватку вокруг измученного члена. Ласково погладив тонкую кисть Ричарда, он обхватил её сверху и начал нежно и медленно ласкать любовника, довольно сильно сжимая его ствол его же рукой. Почувствовав столь обожаемую им властную заботу Джона, Ричард размяк, откинулся на подушки и, закусив губу, задёргался в сладком спазме и быстро излился себе и ему в кулак, коротко всхлипнув.       Сладко, так сладко лежать в объятиях родного существа после любовного единения! Могущественный герцог по-кошачьи свернулся под животом у своего оруженосца, выгибая больную спину и потираясь о его широкую грудь. Джон не отставал от господина в стремлении приласкать милое тело и сосредоточился на тонкой длинной шее Ричарда, целуя россыпь коричневых родинок и стараясь не пропустить ни одной. Спустившись чуть пониже, где шею обычно закрывал воротник камизы, Джон ухватил губами нежную кожу, втянул её в рот и сильно прикусил, обновив метку, которую оставил на том месте уже давно, и которая уже начала было заживать, что никак не входило в планы Уотсона: его возлюбленный должен был всегда носить её как знак принадлежности и подчинения. Герцог тихо вскрикнул, вздрогнув от неожиданности, но Джон успокоил его, сильно сжав ногами бёдра и прижимая к себе ещё крепче.       Время остановилось для них, и ничего уже не имело значения: ни предстоящие два процесса, ни тяжкий крест присутствия на праздничном вечере, ни тревоги по поводу завтрашнего дня. В тот миг были важны только они: Джон и Ричард, слуга и господин, властелин и раб, лекарь и пациент, любимые, любящие, любовники и супруги, сплетённые в единую паутину рук, ног, животов и чресел, навеки связанные своей тяжкой и сладкой тайной, великой тайной незаконной, греховной и полностью поглотившей их любви.

***

      Праздничный ужин в честь её светлости герцогини Йоркской, матери короля и хозяина замка, ознаменовался двумя необычными обстоятельствами: во-первых, отсутствием самой виновницы торжества (как было объяснено всем, вследствие нездоровья, и на этом слове Джон Уотсон незаметно ухмыльнулся). Во-вторых, на пиршество не явился лорд Томас Стэнли, внезапно покинувший замок с разрешения герцога и объяснивший свой поспешный отъезд болезнью супруги Маргарет, весть о которой он получил только этим утром. Ричард был несколько удивлён таким объяснением, так как полагал, что супруга лорда находится с визитом во Франции, в гостях у своего сына от второго брака, графа Ричмонда, но виду не подал и отпустил вассала. Всё это показалось Глостеру несколько странным, но вскоре он совершенно забыл об этом случае, увлёкшись праздником, тем более радостным, что на нём отсутствовала его всегдашняя мучительница. Джон был совершенно счастлив: его господин был доволен, хорошо ел, шутил с Анной и Бэкингемом и даже расхохотался, когда в зал весёлой гурьбой высыпала дюжина шутов в разноцветных колпаках, громко лая, мяукая и мыча. Среди шутов были и карлики, главным развлечением которых было залезть под стол и щекотать пятки высокородным гостям. Этих затейников Джон держал подальше от герцогского подиума.       Дополнительное удовольствие доставила оруженосцу, сама того не ведая, малолетняя служанка герцогини, забежавшая в зал взять вина для своей госпожи. Незаметно удалившись от стола герцога, Джон перекинулся с девушкой парой нежных слов и между делом выяснил у болтушки, что надменная Роза уже два часа почти не выходит из уборной, кряхтит, стонет, требует вина, и от неё смердит, как из выгребной ямы.       Вечер уже подходил к концу, когда в зал ворвался нежданный и неприятный гость.       Это был гонец в одежде королевского дома. Бледный, грязный, смертельно уставший человек растерянно обвёл взглядом всех присутствующих, нашёл глазами герцога Глостера, с трудом склонился и слабым голосом произнёс:       — Ваша Светлость... Милорд... Его Величество, наш король Эдуард... умирает, — после чего рухнул на каменный пол, не в силах больше произнести ни слова.