Я тебя не скоро позабуду

— Я не могу понять, ты умственно-отсталый? — Руслан решил давить до конца, не оставить «другу» ни капли надежды, — Я, блять, латынь во сне выкрикиваю, и ты говоришь, что я могу помолчать? — Просто подумай, я ни к чему тебя не толкаю, — Юлик даже не вздрогнул, говоря свои слова, будто заученные. Каждый раз, когда он думал о Руслане, пропускал в голове все те же строчки оправдания своим ощущениям, будто чувствуя себя виноватым. Виноватым в том, что Тушенцов необходим, что познакомившись с ним он почувствовал себя кем-то, первый раз в жизни.       Парень менял своё решение раз за разом. Ему конечно, в глубине души, хотелось пригреть Юлика рядом с собой, но он камнем встал на своём, как тот камень бьющийся о воду, также постепенно прогибался под своего оппонента. — Я не буду молчать. — Неужели для тебя это ничего не значит? — Спикс сбросил с себя куртку и кинул на кровать, — Тебя это не волнует? Я — тот с кем ты должен провести жизнь, это я, понимаешь?       Чувство собственного достоинства постепенно улетучивалось, теперь была только одна цель — доказать СМН свою точку зрения, любыми путями. Измотанный он мыслями или нет, это не важно. Важно лишь то, о чем подумает брюнет в первую очередь.       Руслан встал следом, бросив собранные белые крючки и осколки на пол. — А ты не думал, что я не хочу быть с тобой? — летсплейщик стиснул зубы непроизвольно щурясь, сжимая кулаки до появления белых костяшек.       «Ударь его!»       И снова ложь, от которой уже тошнит. Это уже не простая зажигалка, это целое пламя из лжи, такой же лжи, как и у отца тонущего в боли сейчас. — Думал, конечно, но твою мать. Я всегда смотрел на тебя задрав голову и даже мечтать не мог о том, чтобы дышать с тобой одним воздухом. Мечтать не мог о том, чтобы ты посмотрел на меня или заговорил, тем более. Я не мог этого представить, потому что у меня нет личности, нет системы ценностей. Отсутствует даже образ, — Юлик все ещё не поднимал глаза, рёбра воткнулись в чувствительные органы, создавая неприятное ощущение, сердце разрывалось, но из глаз слез не подкатилось, в них только периодически темнело от страха, ни чем ни обоснованного страха, — И самая моя главная ошибка в том, что я всё-таки посмел задуматься о нас с тобой, задуматься о себе рядом с тобой, — Онешко закусил губу, глядя на то, как он попросту выжимает жалость из Руслана, который даже не шелохнулся, не моргнул и не встретил взглядом опущенные вниз глаза.       В чем измеряется «вина»?       Может быть, в чужих слезах? Или всё-таки в своих?       Может быть, в словах, которые несут в себе энергетическую ценность? Но тогда Руслан владеет потенциальной энергией, ведь он не говорит, а только лишь слушает.       Может тогда, в нескольких килобайт услышанного? Юлик не слышит, а Руслан отказывается слышать, что тогда? — Что за чушь ты несёшь? — выдавил из себя Тушенцов, после минуты молчания. — Чушь — это моя жизнь, почему я должен страдать и растраиваться из-за тебя? — Ты не знаешь, что такое расстраиваться, бро, — годы детства сразу же пронеслись перед глазами, и в них сразу же стало тесно слезам.       «Расстройство и страдание — твои самые лучшие и важные кенты, пожалуйста помни…»        СМН медленно зашагал назад, пока не упёрся в стену, дальше сразу же закрыл лицо руками. — Ты не знаешь, Юлик, не представляешь, что значит расстраиваться.       Тысяча девятьсот девяносто девятый, это как раз то время, когда маленький четырёх летний Руслан ходил в детский сад, казалось бы, ничего не должно волновать. Это не школа, где нужно приходить и решать задания, точнее списывать с решебника. Но именно, тогда отца как никогда не хватало.       «Бездушное, эгоистичное существо, сколько можно?»       Стены неприметно бежевые, отложились в памяти лучше других цветов, лучше чужих лиц. Все это напоминало цех, по изготовлению пластмассовых шприцов, один выдох шприца в вену и ты покойник.       За всеми постоянно приходили отцы, но только не за маленьким Русланом. Он — тот, кого постоянно забирала бабушка, он — тот, кто оставался в окружении этих стен, в одиночестве, с всегда пьяным охранником, который только был рад хотя бы дотронуться до бледного тела, он — тот с кем не дружили, не давали дешевые, ничего не стоящие сейчас фломастеры, давали только прозвища, формируя комплексы, которые сейчас так мешают существовать.       «Может, ты отдашь то, что принадлежит мне, Руслан?» — Ты виноват, потому что никогда не приходил тогда, — белки карих больших глаз окрасились в красный цвет, как со стороны глупо заплакать от воспоминаний пятнадцати летней давности, — Так же глупо, как любить, — как только парень почувствовал холодную стену своей спиной, сразу же скатился по ней вниз, не жалея себя, он напрягал свои глаза и громко рыдал, но сил было, как у кролика, поэтому нытьё, слышное во всей квартире прекратилось и кролик попался голодному лису.       «Не хочешь отдавать? Тогда я заберу у тебя розовый цвет, когда ты потеряешь бдительность!» — Так же глупо то, что в моей жизни, только ты имеешь значение, — хрустя стеклом под ногами Онешко прошёлся по комнате и остановился рядом с СМН, который что-то тихо бормотал в свои холодные и мокрые от слез руки, — Мне не нужно ничего многого от тебя, Руслан, — парень сел с другом рядом закрывая уши руками, не желая слушать тяжелого слова «глупо», — Мне нужно только то, чтобы ты по субботам стучал в мою дверь с первыми лучами солнца.       «Розовый самый красивый, правда?»