Графиня де Ла Фер

Блуа. Замок Бражелон. Графиня Анабель снова собралась в дорогу. Последние месяцы ей не сиделось на месте, несмотря на то, что переживания за сына серьезно подорвали ее здоровье. На Рождество она ездила в Париж, чтобы повидаться с ним. Она рвалась поехать туда еще летом, но мэтру Богорме с огромным трудом удалось уговорить ее подождать, ограничиться письмами, дать сыну время побыть одному. Но к зиме все аргументы иссякли, и несчастная мать отправилась в дальнее путешествие. Ее встреча с Атосом принесла им обоим столько же радости, сколько и боли. Его скромная квартирка на улице Феру показалась ей хижиной дровосека, и она с трудом решилась оставить в ней фамильные реликвии, которые привезла с собой для Оливье. Пережить тот факт, что он непонятно чем занят, ей тоже было очень сложно. В это время в Париже как раз приняли решение о создании роты королевских мушкетеров, и графиня немедленно составила рекомендательное письмо к их будущему капитану. Правда, уступив непримиримости сына, она, скрепя сердце, просила не за графа де Ла Фер, а за Атоса, достойного служить королю простым солдатом. Но самую острую боль у нее вызывало моральное состояние Оливье, его беспросветная тоска и с трудом сдерживаемое даже в ее присутствии стремление залить эту тоску вином. Из Парижа графиня Анабель отправилась в паломничество, молить за сына Господа и Деву Марию. Потом она ненадолго вернулась в Ла Фер, а с наступлением весны приехала в Бражелон. И вот — снова ехала домой, в Берри. В Ла Фере теперь был новый управляющий, честный и сообразительный малый. Он открыто симпатизировал Кати и перед Рождеством сделал ей предложение. Графиня одобрила этот союз, но, когда Кати отказала жениху, заставлять девушку не стала. Она знала, какую рану оставила в сердце той смерть Эсперансе. В тот день, когда конь привез в замок труп управляющего, Кати достала из заветной кубышки свои сбережения, отложенные на приданое, и послала мэтру Богорме с просьбой найти убийцу. Мэтр Эжен, прочтя ее записку, заковыристо выругался, плюнул и, под ехидные улыбочки Арно («А я говорил, что так будет!»), снова отправился в окрестности Ла Фера. Пару недель спустя Кати получила обратно свой кошелек. К нему было приложено письмо, в котором дознаватель сообщал, что убил мэтра Гроддо шевалье де Реннон и что в настоящее время он мертв, убит примерно через неделю после своего преступления. Свой отказ от вознаграждения мэтр Эжен объяснил тем, что это расследование оказалось продолжением того, которое он вел раньше и за которое графиня Анабель заплатила ему более чем щедро. К тому времени графиня Анабель была уже в Ла Фере, и Кати показала ей это письмо. Они даже вместе поплакали, каждая о своем. Теперь Кати всюду сопровождала свою госпожу, так же, как раньше, до смерти мадам Гроддо. И вот, когда они с графиней уже сидели в карете, из замка Бражелон с корзиной, полной разной снеди, вышла Изабо. — Мадемуазель Ферье, — обратилась она к Кати, подавая корзинку, — когда вы будете проезжать мимо храма, передайте это… ну, вы знаете кому. Кати кивнула. — Хорошо, мадам. Возле величественного, хоть и недостроенного, Собора Святого Людовика Кати попросила кучера остановиться. На залитой весенним солнечным светом паперти, почти у самых дверей храма, на широкой деревянной чурке сидела нищенка. Вид у нее был странный. Ее лохмотья явно когда-то были господским, а не крестьянским платьем, а в руках она держала рукоделие. Кати подошла к ней, поздоровалась и подала корзинку. Графиня с удивлением наблюдала, как нищенка встала, улыбнулась и, явно смущаясь, благословила Кати. После чего взяла ее подношение, прихватила свою работу и почти побежала в храм. Что-то в чертах ее лица, в легких движениях и жестах показалось Анабель очень знакомыми. — Вот, понесла настоятелю, — тихо пожаловалась Кати, вернувшись к карете. — Я ей говорю, возьмите себе хоть печенье, хоть бриошь, виконтесса де Бражелон именно вас хотела угостить. Да куда там! У графини болезненно сжалось сердце, словно от тягостного предчувствия. — Кати, кто это? — едва решилась спросить она, когда карета уже покатила дальше по улицам Блуа. — А вы ее не узнали? Это же госпожа де Мервиль. Графиня Анабель ахнула от удивления. — Тереза?! Но она же умерла. Барон ее похоронил, я ездила к нему с соболезнованиями! У Кати задрожали губы. — Так она же… Она же из дома убежала. Вы не знаете? Простите, что не рассказала, ваше сиятельство. Это было почти сразу после… — она не смогла выговорить слово «смерть» и, проглотив ком в горле, договорила: — Сразу после… той охоты. Графиня Анабель побледнела, достала платок и прижала его к губам. — Так расскажи сейчас, — приказала она. Кати дважды глубоко вздохнула, стараясь успокоиться. — Она пришла в тот день, когда погиб Эспера… простите, мэтр Гроддо. Пришла пешком, и по одежде ее было видно, что она уже не один день в лесу да в поле провела. Помню, мы ее не сразу узнали: бледная, глаза горят, а сама словно в лихорадке, — Кати вздохнула еще раз, но губы ее снова задрожали. — Она сказала, что хочет проститься с его сиятельством… на могилке, — Кати всхлипнула и судорожно сглотнула, всеми силами удерживая слезы. — А Жан ей и говорит, что могилы-то нет, потому что… Одним словом, он ее на берег пруда отвел и оставил там, но сам далеко не ушел: боялся, мало ли что. Дама-то была не в себе. Рассказывал, она на колени упала, словно ноги подогнулись, и стала звать его сиятельство по имени. И так жалостливо! А потом все плакала и прощения у него просила. — Прощения? — глухо переспросила графиня, остановившимся взглядом уставившись в окно. — За что? Кати мотнула головой и прижала ко рту платок, но рыдания все равно прорвались, и какое-то время в карете были слышны лишь ее судорожные всхлипы. — Жан так и не понял. А тут прибежал кто-то из слуг и сказал, что в замок приехали верховые, ищут баронессу де Мервиль. Жан подошел к госпоже Терезе, сказал ей об этом, а она… Она стала умолять не выдавать ее. Христовым именем заклинала, руки целовать пыталась! Муж, говорила, ее под замок посадит и отравиться заставит, чтобы имя не позорила, а ей — нельзя. Ей перед Господом надо грех свой великий искупить, что она двух хороших людей из зависти на тот свет отправила… Ну, Жан и не выдержал. Велел сказать верховым, что баронессы в замке нет, а сам ее в Портоне отвел, по той самой тропинке, по которой его сиятельство с супругой ходили, когда только познакомились. Там горшечник как раз на ярмарку собирался. Жан ему денег дал, посадил госпожу Терезу в самый большой ящик и велел ее в Блуа отвезти. Говорит, ничего другого в голову как-то не пришло… Графиня Анабель слушала служанку, закусив губу. На ее бледном лице застыло выражение болезненной сосредоточенности. Услышав последние слова, она словно очнулась. — То есть она здесь почти год? — Да. Местные ее блаженной считают. Я у госпожи Изабель спрашивала. — Поворачивай обратно! — Что, сударыня? Графиня высунулась из окошка кареты. — Кучер, поворачивай обратно в Блуа! К Собору Людовика! Когда они вернулись, нищенка снова сидела у дверей со своим рукоделием. Графиня вышла из кареты и медленно пошла к ней, вглядываясь в знакомые, но трагически изменившиеся черты. Тоска в ее зеленых глазах была мучительно узнаваемой, но куда более светлой, чем в глазах Оливье, и графиня поняла, почему: несмотря на всю свою боль, эта женщина не поддалась отчаянию. Она была с Богом. Молодая женщина тоже увидела Анабель, поднялась на ноги и вдруг, тихо вскрикнув, прижала руки к груди. — Здравствуй, Тереза, — произнесла графиня, сглатывая ком в горле. Бывшая баронесса сделала несколько маленьких шагов навстречу графине и с размаху упала на землю, прямо в пыль у ее ног. — Простите меня, ваше сиятельство, — воскликнула она. Анабель присела на корточки рядом с ней и погладила свалявшиеся темно-медовые пряди волос. — Вставай, Тереза. Тебе не за что просить прощения. Господь исполнил твою молитву. Я хочу, чтобы ты поехала со мной. Если мы будем молиться вместе, может, и моя просьба дойдет до престола Всевышнего. — О чем вы говорите, ваше сиятельство? — Мой сын жив. Нищенка распахнула свои кошачьи глаза, поднялась с земли и, затаив дыхание, уставилась на графиню. — Жив? Но… как? — Он не утопился в пруду, а только бросил туда шляпу. Он действительно жив. Я знаю, где он, знаю, как он живет. И это причиняет мне постоянную боль, потому что он несчастен. — А она?.. — растерянно пробормотала Тереза. — Возможно, что жива и она, — со вздохом ответила графиня. — Во всяком случае, ее тела никто не видел. Пуатье. Замок Сомери. Девочка. Оливия. Малышка была светловолоса и синеглаза, как мать, а нос, брови и форма лица у нее были отцовскими. Она мало плакала, хорошо кушала и крепко спала. А в короткие часы бодрствования неотрывно смотрела в лицо матери. Анна встречала этот одухотворенный, почти осмысленный взгляд и старалась убедить себя, что читает в нем упрек, но на самом деле видела только любовь. Любовь, которая, несмотря ни на что, позволила этой крошке появиться на свет, которая сделала ее такой похожей на графа и которую она готова была дарить своей непутевой матери, чьи слезы нет-нет да и капали на ее розовые щечки. Любовь, которой в жизни Анны просто не было места. Как раньше. Как всегда. За прошедшие месяцы Анна полностью восстановила свои силы. Незадолго до родов она всерьез размышляла о том, стоит ли попробовать доказать, что ее ребенок — наследник рода де Ла Фер и всех его богатств. Картина того, как она снова входит в замок графа хозяйкой, ласкала ее воображение. Вот это была бы месть! Но… В итоге сладкие мечты пришлось оставить. Во-первых, на свет родилась девочка, а не мальчик, поэтому победа уже не сулила таких больших барышей. Во-вторых — Анна честно призналась себе, что не хочет ворошить прошлое: это было не только опасно, но и слишком болезненно. Кроме того, ежедневные самовоспитательные уроки ненависти принесли свои плоды. Она ненавидела графа де Ла Фер и все, что было с ним связано. Теперь, когда ребенок родился и его жизни ничего не угрожало, она смогла отстраниться и от него тоже. С прошлым было покончено. Впереди ее ждала новая жизнь. *** Граф Рошфор и маркиза Ла Копе Сомери встретились в изящной столовой замка и очень обрадовались друг другу. — О, святая Мадонна, как же я соскучилась, граф! Ну, как у вас тут дела? Какие новости? — Не знаю даже, с чего начать, сударыня, — граф поцеловал обе руки собеседницы. — Вы знаете, что коннетабль так и не взял Монтобан? — Знаю. Он умер во время осады от кровавого поноса. Недаром ему так не хотелось ввязываться в эту осаду! Но другого пути вернуть расположение его величества он не видел. — Ну, так или иначе, теперь его преосвященство занял подобающее ему место и уже никому его не уступит. Кстати, вы ведь хорошо знакомы с вдовой д´Альбера, не так ли? — С Мари-Эме? — со странной интонацией уточнила маркиза. — Да. — Тогда вам будет интересно, что она снова вышла замуж. За герцога де Шеврез. — О-о, — Констанс покачала головой. — Бедный герцог! И как же его так угораздило? Нет, я положительно рада, что вернулась домой. Возможно, удастся хоть кого-нибудь из знакомых спасти от подобных глупостей. Рошфор расхохотался, снова поцеловал маркизе руку и, тепло улыбаясь, заглянул ей в глаза. — Я тоже очень рад, что вы вернулись. Но как дела в Лондоне, сударыня? — Все по-прежнему. Король стареет. Власть и влияние все больше переходят к принцу Карлу.  — А точнее — к их общему любимцу, Джорджу Вильерсу. Маркиза кивнула. — Именно поэтому нам понадобились при молодом дворе свои молодые глаза и уши, а также грудь и другие прелести. Вы писали мне, что ваша подопечная дьявольски красива. Вы уже видели ее сейчас? Как вы находите, она справится с этой задачей? — Несомненно. Кроме того, она очень хорошо подготовлена к предстоящей ей миссии, ваши люди потрудились на славу. Манеры, английский язык, знание этикета двора, традиций и обычаев, знатных фамилий королевства — на мой вкус, все безупречно. Впрочем, вы наверняка захотите сами ее проэкзаменовать. Пожалуй, единственное, что у нее не получается, это верховая езда. Конечно, она отказывалась тренироваться, ссылаясь на беременность, но мне кажется, она просто очень боится упасть. — Ну, это не проблема. Захочет — научится, а пока будет ездить в карете. — Кстати, маркиза, я так и не понял, почему вы решили позволить ей родить этого ребенка? Вы не особенно склонны к благотворительности. — Дорогой Рошфор, вы совершенно правы. Тут не благотворительность, а инвестиции в будущее. Его светлости сейчас не до Англии, слишком много внутренних проблем, но его партии всегда отличаются многоходовыми комбинациями. Нам нужна женщина, которая будет играть по нашим правилам. По тем, которым ее научили, потому что других не знает. И кроме того, мне ничего не известно об этой вашей с де Ренноном протеже, а ребенок, которого так желают сохранить — замечательный рычаг воздействия. Так вы думаете, его преосвященство останется доволен? — Мы скоро это узнаем, сегодня до заката он будет здесь сам. Вас не затруднит еще объяснить мне, почему теперь такая спешка после нескольких месяцев отсрочки? — При английском дворе заговорили о союзе с Испанией. — О… брачном союзе? — уточнил Рошфор. — У вас перед глазами пример нашего августейшего монарха, граф. Король Яков думает женить принца на инфанте. А кого, как вы думаете, он пошлет в Мадрид просить ее руки? — Герцога! — Разумеется. Я не могу точно сказать, когда это произойдет, но у вашей протеже в любом случае не много времени, чтобы произвести впечатление на его светлость и на принца Уэльского. Я все подготовила для того, чтобы ее появление было замечено. Надо действовать. — Тогда не будем откладывать и пойдем к ней прямо сейчас, маркиза. *** Рошфор и маркиза вошли в дом, где все это время жила Анна, через заднюю дверь. В узком коридоре, который вел мимо кухни в столовую, было темно, поэтому шли они осторожно, боясь на что-нибудь наткнуться. Впереди, прямо по коридору, было светлее. Вдруг где-то открылась дверь, и из комнаты вышла Анна. Рошфор, поддерживавший маркизу под руку, едва не упал — так резко она остановилась, дернув его назад. Граф обернулся, удивленный, и побледневшее лицо маркизы поразило его. Ее губы едва слышно прошептали: — Ваше высочество… Анна между тем открыла главную дверь дома и вышла в сад. — Ваше преосвященство, какая честь для меня… — прозвучал с улицы ее нежный голос, прежде чем дверь снова закрылась. *** — Простите мне мою дерзость, ваше преосвященство, но, прежде чем мы перейдем к делам, позвольте мне обратиться к вам с просьбой, — произнесла Анна на чистейшем английском языке, чуть глуховато, но уверенно. Ришелье медленно кивнул, позволяя ей продолжать. — Найдите для моей малышки хорошую семью. Я не хочу, чтобы она росла в приюте или монастыре. Пусть у нее будет дом, будут родители и… — голос ее дрогнул, но она быстро справилась с собой и твердо закончила: — Пусть ее любят. Ришелье внимательно вглядывался в лицо молодой женщины, словно стремился проникнуть вглубь ее души. — Вы, возможно, захотите увидеть ее в будущем? — мягко уточнил он. Анна резко мотнула головой, словно отгоняя искушение. — Нет, — по-прежнему твердо ответила она. — Пусть она будет свободной. Ришелье несколько мгновений задумчиво смотрел на окна дома. За одним из них сейчас спала маленькая девочка, не подозревая, что в этот самый момент решается ее судьба. Анне показалось, что он колеблется, и она решила до конца объяснить свой поступок: — Когда-то меня учили, ваше преосвященство, что одним добрым делом можно исправить несколько… грехов. Ришелье снова взглянул на нее, и его тонкие губы дрогнули. — Вы таким образом хотите расплатиться с Господом, сударыня? — усмехнулся он. Анна не ответила. Да и что она могла в подобной ситуации сказать отцу церкви? Опустив голову, она выдержала паузу и уточнила: — Вы поможете мне? — Да, — подвел итог кардинал. — Это ваша единственная просьба? — Единственная. Как я понимаю, у вашего преосвященства есть для меня поручение? Прошу вас, не стесняйтесь. Ришелье бросил на нее еще один внимательный взгляд и, видимо, удостоверившись, что она действительно готова выслушать его слова, заговорил: — Вы немедленно отправитесь в Лондон, леди Кларик. У вас будут деньги и необходимые бумаги, чтобы занять положение в высшем обществе. Я хочу, чтобы вы были моими глазами и ушами при английском дворе, чтобы все важные персоны, особенно герцог Бекингем, были под вашим постоянным, неусыпным наблюдением. Ришелье замолчал, и Анна склонила голову. — Вы останетесь довольны, ваше высокопреосвященство, — почтительно, но с достоинством заявила она. Кардинал улыбнулся и ответил на ее поклон небрежным кивком. — Что ж, в таком случае мы еще не раз увидимся с вами. Вы можете идти собираться. — Да, ваше высокопреосвященство. Она была уже на пороге дома, когда услышала: — Я выполню вашу просьбу, сударыня. А вам советую побыстрее выйти замуж за какого-нибудь знатного англичанина, это укрепит ваше положение. Во всех смыслах. Анна обернулась и еще раз поклонилась своему покровителю. Губы ее дрогнули в едва заметной усмешке. *** Когда леди Кларик вернулась в дом, маркиза Сомери уже справилась с непонятным Рошфору волнением, охватившим ее в коридоре. Она провела с молодой женщиной не меньше двух часов, спокойно и взвешенно беседуя о высшем свете Британского королевства и нравах его двора. В целом опытная шпионка Ришелье осталась довольна своей преемницей. Наконец все бумаги были получены, все вещи уложены, а напутственные слова сказаны. Леди Кларик, богато одетая и модно причесанная, в сопровождении Рошфора, в карете с гербами отбыла на побережье, чтобы сесть на ожидающий ее корабль. Проводив их, Констанс наконец сделала то, что ей мучительно хотелось сделать с той самой минуты, когда она увидела таинственную красавицу — отправилась в комнату малышки. Ришелье еще пару месяцев назад полушутя предложил ей взять этого ребенка на воспитание: опыт в этом вопросе у маркизы был богатый и успешный. Тогда она тоже отшутилась, не дав однозначного ответа. Однако сейчас ситуация приобрела совершенно новый оттенок! Когда маркиза вошла в комнату девчушки, то увидела, что кормилица, распеленав ребенка, держит в руках листок бумаги и озадаченно смотрит на него. — Что-то случилось? — спросила Констанс. — Госпожа маркиза, смотрите, что я нашла в пеленках малышки. Думаю, это написала ее мать. Наверное, что-то важное. — Дай, я посмотрю. Маркиза забрала листок, подошла ближе к свече и прочитала: «Анна-Оливия, графиня де Ла Фер. 18 марта 1622 года». Колени Констанс внезапно ослабли, она присела на стул и сокрушенно покачала головой. «Неужели и правда де Ла Фер?! — подумала она про себя. — И внучка принцессы Франсуазы. И опять тайный ребенок. И опять — девочка. Как причудливо судьба тасует свою колоду! Конечно, стоит еще как следует порасспросить мэтра Богорме, но… Как бы там ни было, я никому не отдам этого ребенка, даже если его мать лжет и он не имеет никакого отношения к Анабель. Просто ради нее».