Графиня де Ла Фер

После шестой бутылки вино уже не казалось плохим. Видимо, трактирщик сделал все, что мог. Как и конь мэтра Богорме. Ему далеко было до Клемана, но он честно старался выполнить волю нового господина, пока не рухнул замертво у дверей этого трактира… Де Ла Фер перестал понимать, где он… который сейчас час… который день… Ему почти удалось забыть, кто он сам, но никак не получалось хоть немного заглушить сжимавшую душу тоску. Тоску, которая была хуже смерти. Трактирщик, бледный и испуганный, проникся подозрением, что приезжий дворянин намерен упиться до смерти, но не смел возражать, когда тот требовал очередную порцию бутылок. Тем не менее однажды утром ему пришлось преодолеть нешуточный страх, который странный постоялец успел внушить ему, и подняться в его комнату. — Сударь, там… Пьяница сидел за столом, уронив голову на руки, и теперь медленно выпрямился, поднимая тяжелый взгляд налитых кровью глаз. Собрав остатки мужества, бедняга трактирщик поторопился выпалить причину своего появления: — Вас спрашивает мэтр Богорме! Дворянин моргнул, сделал над собой заметное усилие, сдерживая явное желание расправиться с трактирщиком, и тяжело задумался. Прошло не меньше пары минут, показавшихся вспотевшему от страха трактирщику целой вечностью, после чего постоялец хрипло произнес: — Мне нужно привести себя в порядок. *** Богорме постучал и вошел в номер. Трактирщик снова превзошел себя: сидящий за столом мужчина выглядел достаточно опрятно, а глаза его смотрели хоть и мрачно, но вполне осмысленно. Впрочем, обмануть опытного дознавателя было невозможно, тем более что он уже успел выяснить все подробности пребывания дворянина в трактире. — Добрый вечер, граф… — начал он, но с трудом поднявшийся ему навстречу человек вскинул руку в запрещающем жесте. — Здесь нет никаких графов, — тихо, но безапелляционно заявил он. Мэтр Эжен не удивился, лишь уточнил: — Как прикажете вас называть, шевалье? Тот пожал плечами и с усмешкой произнёс: — Почему нет? Зовите меня Атосом. — Добрый вечер, господин Атос, — как ни в чем не бывало начал с начала мэтр Богорме. — Наша общая знакомая, графиня Анабель, просила меня кое-что вам передать. Прежде всего, вот. В конверте, на котором рукою графини де Ла Фер было написано: «Моему сыну», лежало письмо, которое Атос с трепетом достал и развернул. «Возлюбленный сын мой…» — строчки расплылись перед глазами, он быстро поднял ладонь к лицу и что есть сил стиснул зубы, силясь взять себя в руки. «Возлюбленный сын мой, да пребудет с вами мое благословение, где бы вы ни были и какой бы путь ни избрали. Я буду молиться за вас непрестанно. А.». — Да благословит вас господь, матушка, — прошептал Атос, прижимая к сердцу строки, написанные материнской рукой. — Я не заслуживаю вашего великодушия. Тем временем мэтр Богорме положил на стол перед графом увесистый мешочек с золотом и отошел в сторону, ожидая, пока собеседник закончит с письмом. — Что-то еще? — спросил Атос, убирая конверт. — Ее сиятельство считает, что вы сейчас, как никогда, нуждаетесь в неглупом и преданном слуге, — Богорме выглянул за дверь и пригласил в комнату просто одетого, чуть мрачноватого молодого человека. — Гримо, — обратился он к нему, указывая на дворянина, — это господин Атос, твой хозяин. Гримо поклонился и открыл рот, собираясь что-то сказать, но Атос взмахом руки заставил его замолчать и выпроводил за дверь. — Ладно, пусть будет Гримо. Что-то еще? — повторил он. — У меня все. Будут ли у вас какие-либо распоряжения? Тот качнул головой, и мэтр Богорме взял в руки свою шляпу: — Тогда позвольте откланяться. Атос сделал над собой видимое усилие. — Мэтр Богорме, могу я задать вам один… нет, два вопроса? Сыщик обернулся и опустил руку со шляпой, которую уже собирался надеть. — Разумеется, шевалье. — Как вы думаете, графиня полностью откровенна с вами? — Откровенна? — мэтр Богорме чуть улыбнулся одними губами. Атосу, который внимательно следил за ним, эта гримаса дала понять многое. Однако посланник графини не знал этого и потому выразил свою мысль словами: — Не думаю, что госпожа графиня за все время нашего общения сказала мне хотя бы одно слово неправды. Но, говоря правду, она очень сдержана. Дворянин удовлетворенно кивнул. Мэтр Богорме внимательно смотрел на него, ожидая продолжения. Тот побледнел, сделал глубокий вдох, но слова не шли с языка. — Господин Атос? — Да-да, я… — он отвернулся к окну и, побледнев еще сильнее, заставил-таки себя произнести: — В прошлую нашу встречу вы рассказали мне о женщине… — О вашей… — О заклейменной преступнице, которая, по вашим словам, убила нескольких человек, — он с трудом повернулся к сыщику и взглянул ему в глаза. — Вы… Вы совершенно уверены в том, что рассказали мне тогда? — О да, шевалье, безусловно, — тонкая холодная улыбка опять скользнула по губам мэтра Богорме. Он поставил на стол свою кожаную сумку и достал из нее папку для бумаг. — Я ждал, что вы спросите меня об этом еще в прошлый раз. Вот здесь собраны доказательства моих слов: протоколы допросов, словесные описания внешности, даже рисованные портреты, в большинстве любительские, конечно, но вполне узнаваемые. Все заверено подписями весьма уважаемых людей, — он протянул папку графу, и тот, с трудом подняв руку, взял ее. — Я прощаюсь с вами, господин Атос. Позвольте посоветовать вам переехать в другой трактир, поближе к Парижу. И пожелать вам удачи. Мужчины обменялись любезными поклонами и расстались. *** — Кто там? — Пуату и Тулуза. Скрипнула кровать, раздались шаги и возле самой двери недовольный голос проворчал: — Явились, де Реннон. Я ждал вас еще вчера. Дверь распахнулась, и граф Рошфор, без камзола и босиком, медленно опустил взгляд с той высоты, на которой он ожидал увидеть лицо гостя, на ту, где оно действительно находилось. — Что за черт?! Вы кто такой, юноша? — Вы позволите мне войти, граф? Или мы будем разговаривать в дверях? — тихо осведомилась Анна, продолжая скрывать лицо под широкими полями низко надвинутой шляпы. Граф отошел в сторону, пропуская ее внутрь. — Располагайтесь! В комнате царил беспорядок, постель была смята, возле нее, на небольшом столике, горела единственная свеча, разгоняя поздние летние сумерки. Камзол и перевязь со шпагой висели на спинке стула. Рядом лежали ботфорты. Так как это был единственный стул, а садиться на кровать Анна сочла неприличным и рискованным, она осталась стоять. — Итак, кто вы такой и почему знаете пароль? — повторил граф. Изящным жестом Анна сняла шляпу, освобождая волну белокурых волос. — Называйте меня Анной. Шевалье де Реннон обещал представить меня его преосвященству епископу Льюсонскому, которому я могу и хочу быть полезной. Граф собирался снова расположиться на кровати и теперь подскочил как ужаленный, одновременно подхватывая со стула камзол. Анна вежливо отвернулась и стала смотреть в стену. Рошфор между тем взял себя в руки и весело рассмеялся. — Ну вы и… штучка! А что это я, собственно, спешу одеться? Может быть, вам привычнее видеть мужчин именно такими? — Не может быть, сударь, — твердо отрезала она. — Я смущена не меньше вас. Но не могла же я в коридоре объяснять вам, что надела мужское платье для конспирации. — До этого мне нет никакого дела, сударыня, — граф закончил с камзолом, сел на кровать и взял в руки сапоги. — Скажите лучше, почему вы явились сюда без де Реннона и где он сам? — Он напоролся на шпагу барона де Невеля и умер от раны, а мне пришлось выполнять порученное ему задание, — она вынула добытое письмо и положила его на столик возле свечи. Рошфор, успевший натянуть один сапог, выронил второй и схватил письмо: — Это?.. — Послание, которое везет барон де Невель герцогу де Люиню. Вернее, его копия. Результаты поисков предателей в стане гугенотов крепости Монтобан. — А сам гонец?.. — Жив, здоров и ни о чем не догадывается. Возможно, и не догадается: письмо было запечатано небрежно, наверное, второпях, так что… Рошфор восхищенно покачал головой. — Вижу, вы вполне заслуживаете комплиментов, которые расточал в ваш адрес де Реннон. Примите мои извинения за неподобающий вид и недостойной замечание. Он усадил ее на освободившийся стул. — Вы голодны? — Нет, я поела в общем зале, пока Люсьен справлялся, где вас найти. — Люсьен теперь с вами? Это хорошо. — Если только этот плут не сбежал, — уточнила Анна. — Когда я поднималась сюда, к вам, я видела в окно, как он мчался верхом прочь от трактира. Граф прищурился и качнул головой. — Ну и ну… Ладно, я сам сниму вам комнату, чтобы вы могли спокойно отдохнуть, не рискуя быть разоблаченной. — Я очень благодарна вам, ваше сиятельство. Но мне бы хотелось знать, что делать дальше. — У меня нет полномочий решать вашу судьбу, мадемуазель Анна. Прямо отсюда я отправлюсь к тому, кто имеет такую власть. — А я? Рошфор задумался. — Пожалуй, я думаю, что вы сможете подождать решения его преосвященства в Пуатье, в поместье одной моей хорошей знакомой. Я дам вам письмо, и вас там примут. — О, благодарю вас, граф. Граф подумал еще немного. — Покойный де Реннон говорил, у вас серьезные проблемы с законом. Анна намотала на палец белокурый локон и взглянула мужчине в глаза. — Тот, кто мог бы меня преследовать, мертв, — ответила она. — Вы хотите знать подробности? Было в том, как она говорила, что-то, отбивающее всякое любопытство. Рошфор пожал плечами. — Нет. Но, возможно, есть то, что мне и, главное, господину епископу следует знать. Анна глубоко вздохнула, набираясь храбрости. — Есть. Я жду ребенка. И если покровительство его преосвященства позволит малышу появиться на свет, моя преданность и благодарность не будут иметь границ. *** За окном стояла глухая ночь, а в скромном номере гостиницы «Кривой рог», где поселился проезжий дворянин, по-прежнему горел огарок свечи. Трактирщик уже устал удивляться, когда слуга дворянина в третий раз пришел за вином, хотя его хозяин в одиночку выпил уже столько, сколько под силу не всякой компании. Сидя за столом, тот читал какие-то бумаги и — пил. Пил, не останавливаясь. Это чтение стало для Атоса очередной пыткой. От первого вводного письма мэтра Богорме до записки с неуклюжим рассказом мэтра Руже из трактира «Пограничный», от свидетельства ювелира из Берри, которому Анна продала часть похищенных украшений, до отчаянного послания Кати о трагедии на террасе. Словно кто-то вращал кинжал в его свежей ране… «Во всяком деле, — писал сыщик, — большом и малом, всегда есть свидетели. И даже если главные герои драмы молчат, найдется кучер, который правил каретой, лакей, открывавший дверь, повитуха, принимавшая роды… Я умею находить этих людей и убеждать их рассказать то, что они знают. Выводы Вы, ваша милость, сделаете сами». Проклятый сыщик, надо отдать ему должное, знал свое дело! А еще там были рисунки. Медленно протянув руку, Атос выдернул лист, прижатый пустой бутылкой. На нем была девочка лет двенадцати. Анна… Нет! Как ее? Патриция… Мягкая ангельская улыбка, застенчивый взгляд, нежный овал лица, обрамленный убором послушницы… Молодой человек скомкал листок и тряхнул головой, отгоняя подступающих призраков. Какая, к черту, разница, кем была раньше графиня де Ла Фер: Патрицией Пьете или Анной де Бейль? Ее больше нет. Как нет и самого графа. Резким движением он смел со стола все, что попалось под руку. Бумаги, пустые бутылки и стаканы полетели на пол вместе с двумя горящими свечными огарками. Документы принялись тлеть, занялся огонь. Атос попытался встать, чтобы затоптать его, уронил стул и чуть не рухнул следом, едва успев схватится за край стола, — ноги не держали его. К счастью, услышав грохот, в комнату заглянул Гримо — и сразу бросился тушить пламя. Маленькая комната наполнилась дымом. — Открой окно, — велел Атос и, с болезненной гримасой указав на разбросанные бумаги, добавил: — Это все собери и сожги. Гримо настежь распахнул створки. Но вместе со свежим прохладным ночным воздухом в комнату ворвался звук, который пронзил Атоса не хуже отточенной шпаги. До судорог знакомый нежный голос, чуть коверкая английские слова, тихо пел о любви шервудского разбойника и девы Марион: — О, рыцарь мой, все скрыто тьмой. Мне так тревожно здесь одной. Я жду тебя, любимый мой, Мой милый рыцарь. Певица сделала едва уловимую паузу, словно ждала вступления второго участника дуэта, после чего, чуть понизив голос, запела снова сама: — К любимой я пришел тайком, Стою я под твоим окном, Но ты уснула сладким сном? Уже светает. Гримо, тоже замерший от неожиданности, очнулся первым и принялся собирать бумаги, но Атос запустил в него последней пустой бутылкой и жестом велел убираться. Когда слуга поспешно выскочил из комнаты, он какое-то время продолжал просто слушать, чувствуя, что сходит с ума. Потом ринулся от стола к подоконнику, но в этот момент выпитое вино или душевные переживания взяли-таки над ним верх. Он рухнул на пол, и его накрыла темнота — то ли пьяный сон, то ли обморок. Он лежал на полусгоревших, измятых, порванных и затоптанных бумагах, а над ним, заполняя эту разгромленную убогую комнату, продолжал струиться прекрасный голос той, о ком говорилось в этих бумагах, рассказывая историю любви, полную препятствий и разлук, иногда замирая на миг перед следующей фразой… Наверное, не любишь ты, И все мои мечты пусты. А сердце ноет: где же ты, Мой милый рыцарь? *** Утром граф проснулся в жутком похмелье. Он почти не помнил подробностей прочитанного в бумагах, лишь ощущение невыносимой боли, причиненной чтением. И еще он помнил голос. Расплатившись с трактирщиком, он подошел к камину и, глядя в огонь, бросил как бы между прочим: — Что за дама пела вчера ночью? Кто она? — Дама? — удивился хозяин. — У нас в трактире сейчас нет женщин, если, конечно, не считать мою супругу. Но она петь не умеет. Хотя мне за полночь тоже послышалось, будто кто-то поет… Может, ветер принес из какого-нибудь особняка по соседству? Прикажете узнать? Атос отрицательно покачал головой. — Нет. Не стоит. Как вы правильно заметили, мне послышалось. Больше они с Гримо не останавливались, пока не прибыли в Париж. Атосу казалось, что здесь, в таком большом и шумном городе, он сможет укрыться от привидения, которое преследует его. И в этом его надежды оправдались.