Take All (Leave Nothing)

Они выглядят настолько маленькими и хрупкими по сравнению с Гастером. Глядя на него, дрожа, пока снежная пыль оседала на их одежде… (Не то, чтобы это действительно было видно. Тряпки давно были покрыты грязью из тёмных пещер и улиц, в которых скелеты блуждали всю жизнь) Краем глаза учёный мог видеть широкие, любопытные глаза, смотрящие на него, как будто он был какой-то ангел, чудо, бог. Это отвратительно и наивно, и Гастер больше всего хотел распылить этого мелкого паршивца и просто смотреть, как его надежда превратится в шок, боль и предательство. (Но он этого не делает, по крайней мере, пока) Да, этот ребёнок не вызывает интереса, ничего в нём не будит. А вот другой скелет, с одной стороны… Да, он маленький, но он кажется старше. Он всё ещё истощён от засады; с его лба капал пот. Дыхание выходило из него тяжело (Гастер замечает, как отвисшая рубашка обнажает его ключицу и как она приподнимается и опускается с ритмом дыхания маленького скелета. Кости тонкие и белые, совершенно нетронутые) Его глаза не столь отвратительно чисты, как у его младшего брата. Они впиваются в него подозрительным взглядом, а второй глаз всё ещё пылает слабо синим цветом; готовясь атаковать в случае необходимости. И всё же… они мягкие, такие необычные, и полные какой-то тоски и чего-то, что монстр никогда не сможет иметь в этом мире. Этот взгляд очарователен, гипнотизирует. Гастер поднимает руку и задумчиво потирает челюсть, вспоминая, как старший брат сражался не так давно в бою, где он, возможно, не смог бы победить самостоятельно. Тем не менее, он хорошо сражался, несмотря на свой низкий ПЗ и слабое состояние. Кроме того, его тактика и эти яркие глаза показали его интеллект. И так уж вышло, что Гастер нуждался в новом ассистенте. Предыдущий был болтливым, ленивым дураком, не понимающим необходимость продолжения экспериментов и беспокойно прыгающий вокруг да около. Сейчас этот идиот был ничем, только уродливой кучкой пыли на дне урны. Возможно… Он предлагает ему работу. Обещая безопасное место для сна и достаточно пищи. Никакого вреда не будет для них. С одним только условием: он делает всё, что скажет Гастер. Учёный протягивает руку. Старший брат колеблется в течение секунды, двух секунд. Затем медленно, всё ещё колеблясь, будто заключая сделку с самим дьяволом, поднимает и пожимает руку Гастера, принимая предложение. (Мужчина замечает, насколько изящны фаланги этого юноши, не очень длинные, но очень миниатюрные и изящные. Они тёплые: почти лихорадочные) Гастер уголком глаза замечает едва заметное, беспокойное движение. Взгляд ребёнка бегает назад и вперёд, от своего старшего брата к учёному, и его лицо хмурится. Что-то тёмное быстро вспыхивает в глазах мальчишки, и это слегка и развлекает и вызывает любопытство у Гастера. Может быть, младший брат не так невинен, как он думал. — Санс… — начинает ребёнок слабым, тонким голоском, который раздражает уши учёного… Так его зовут Санс… Это звучит нежно, то, что будет легко прошептать в темноте спальни… — В-всё хорошо, Папирус, — уверяет Санс своего брата, немного пошатываясь, и слегка неуверенно, но с облегчением, улыбаясь. — Сейчас мы в безопасности. Этот монстр… — Гастер, — говорит ему учёный, не спуская пристального взгляда с Санса, игнорируя Папируса. Тот скорее бремя, в конце концов, только незначительная вещь в этом новом и интригующем открытии. Санс делает вдох. — Гастер, — повторяет он, выдыхая. Гастер чувствует внезапное желание услышать своё имя изо рта маленького скелета снова. О, звёзды, такое чувство, что это предназначалось судьбой. — Он заберёт нас в безопасное место. — Однако его голос всё ещё сомневающийся, вопрошающий. Гастер не отвечает, только говорит следовать за ним. Он выполняет свою часть сделки. Даёт им своё собственное жильё — ничего особенного, на самом деле. По правде говоря, там не хватает места для двоих, но то, как глаза младшего заблестели, а челюсть открылась в удивлении, словно это самое чудесное, что он когда-либо видел; и как Санс стоит у двери, как будто собирается сделать что-то, что не дозволено, говорит Гастеру, что это более чем достаточно для них двоих. И, наконец, Папирус улыбается ярко, как само солнце — Гастеру хочется разбить его череп о стену — вбегает в комнату, прыгая на кровать.  — Она такая мягкая, Санс! — вопит он со всем ребяческим волнением в голосе. Санс устало улыбается своему брату, уголки рта не достигают его глаз. — Это… хорошо, бро, — комментирует Санс, по крайней мере пытаясь разделить часть радости брата. — Я распоряжусь отправить сюда чистую одежду и еду, — сообщает Гастер, и поддавшись порыву, всего-лишь на мгновение положил руку на плечо Санса. Он чувствует миниатюрные кости, всё ещё гибкие. Изображение жемчужной, восхитительной белизны, правильно изгибающейся, вспыхивает в его голове. Санс, кажется, даже не замечает прикосновения, слишком перегруженный усталостью. Гастер поднимает руку и оборачивается, чтобы уйти, больше не видя причин задерживаться здесь. — Будь в лаборатории в шесть часов утра. Не опаздывай. — Он не ждёт, и не смотрит, кивнул ли Санс или что-нибудь сказал. На следующее утро Санс был в лаборатории. Гастер сидит на стуле, глядя в планшет, судя по всему, изучая содержимое. Однако он слышит застенчивые, медленные шаги, издающие сильное шарканье. Так или иначе, это, по-своему, очаровательно. Небольшая холодная улыбка тронула лицо Гастера, когда он представил, как сейчас выглядит Санс. Испуганный, но полностью изумлённый, кидающий любопытные взгляды на других учёных; размышляет, куда они идут и что они делают — или нет, это был бы его брат. Который, скорее всего, с Сансом. О, королевский учёный может представить себе всё это слишком хорошо: мелкий мешок костей, ноющий и требовательный, полный глупых, смешных мыслей. Санс, вероятно, озирается подозрительно вокруг, выискивая любую угрозу. — Ты здесь, — Гастер, наконец-то, встаёт, чтобы взглянуть на маленького скелета, который смотрит прямо ему в глаза. Присутствует неуверенность и страх, но он отказывается отводить взгляд. Это… интересно, что-то новенькое. Это — больше, чем обычное явление, когда другие избегают смотреть на него, думая, что он устрашающий. Учёный встает, с лёгкостью возвышаясь на Сансом. Гастер наблюдает и в то же время старается сохранить выражение своего лица, делая его невыразительным и нечитаемым. Он видит, как простая и чёрная майка, что он выбрал для мальчишки, вырисовывает форму его рёбер. Он задается вопросом, знает ли Санс, насколько чувствительны они могут быть. Он скользит вглядом вниз и замечает, что штаны на нём слегка слишком большие и свободные. Они слишком съехали вниз, открывая изгиб таза Санса. На нём маленькая, тонкая трещина, но как ни странно, от этого кость становится более привлекательной. Санс становится более привлекательным. И никакого Папируса рядом с ним нет. В то же время это и удивительно и, в то же время, нет. Гастер предположил, что Сансу не нравится, когда его младший брат находится вне поля зрения, с другой стороны в лаборатории есть много опасных вещей, которые могли бы случайно навредить неосторожному, активному ребёнку. Низкий скелет беспокойно поёрзал. Гастер понимает, что слишком долго молчал. Он одновременно отворачивается и говорит, — следуй за мной. И он следует. Тишина простирается, следуя за ними, окружая их. Это не беспокоит мужчину, но он практически мог чувствовать, как Санса скручивает от стресса и дискомфорта. — Ты не взял с собой брата? — спрашивает он, на самом деле не ожидая получить ответ. Шаги позади него слегка замедлились, но затем снова ускорились. — Ох, он… слишком маленький. Не умеет читать. От него здесь не будет никакой пользы. — Гастер чувствует, как его позабавила, так невероятно позабавила эта ложь. Он может видеть прямо сквозь неё. Это было брошено слишком небрежно, слишком быстро, малоубедительно. Что ещё более важно, он знает точно, чего боится Санс, и все эти мысли совершенно нелепы. Он знает, что некоторые монстры могут только найти удовлетворение в чистоте маленьких детей; они любят разрушать их, показывать им темноту мира и оставлять их гнить в своих собственных, тяжёлых страданиях. Гастер, с другой стороны… Он не любит детей. И не находит красоту в их чистоте или невинности — это тошно на самом деле — и он, конечно, не находит красоту в неприятном, надоедливом маленьком ребёнке-скелете. Тем не менее, он находит красоту в мелочах. Он находит её в дразняще открытом кусочке тазовой кости, в изящных фалангах и в тонких ключицах. Он находит странное гипнотическое очарование в отчаянных, сломанных и грустных глазах, в которых до сих пор присутствует мягкость. Он находит красоту в вещах, которые ломаются только правильным способом, но не полностью. … Честно, как Санс мог предположить, что он вообще будет смотреть на Папируса, когда Гастер приглашал именно Санса?

***

Учёный приводит короткого скелета в небольшую раздевалку. Там стоит шкаф, полный аккуратно сложенных халатов и, не говоря ни слова, бросает один своему новому ассистенту. Учёный быстро понимает, что Санс более чем привлекателен. Он тихий, никогда не перечит и делает то, что ему говорят. И он умный. Очень умный. Уже в течение первой недели Гастер замечает Санса, несколько раз читающего его заметки и изучающего его теории. И учёный позволяет ему. В этом нет никакого вреда, и он на самом деле очень доволен — и впечатлён. Единственное… его самоконтроль сложно поддерживать. Гастер знает, что он загнал Санса в угол. Он должен подчиняться своему новому боссу, и не было бы трудно просто нагнуть Санса к столу и взять его… Но Гастер хочет от Санса больше, чем просто пустой, одноразовый секс. О, он хочет намного больше. Он хочет сломать Санса по кусочкам, согнуть его, сделать другого скелета своим всеми возможными способами, пока у Санса не останется иного выбора, кроме как подчиниться его желаниям. Брать и брать, пока не останется ничего. Он должен быть терпеливым. Санс ещё слишком напряжён, слишком осторожен с окружением. Конечно, никто не будет полностью расслаблен в Подземелье, но Гастер ждёт, когда Санс привыкнет к мягким одеялам, к регулярному питанию. Когда он увидит, что Папирус в безопасности… Но, ох, как же иногда сложно ждать… Когда что-то падает на пол, и Санс наклоняется, Гастер не может не смотреть; он смотрит, как лабораторный халат повторяет форму костей, следуя мягкой форме позвоночника, непристойно опускаясь между его ног. Его множество рук — которых он часто призывает помочь ему с его работами — автоматически подёргиваются, реагируя на желание их хозяина. Терпение, говорит он себе. У тебя есть время. К сожалению, не он один заметил очарование в его новом ассистенте… Были и другие учёные, конечно же. Но Гастер был во главе, он говорит, ходит и в основном остальные не отвлекают его, вспоминая крики того несчастного монстра, осмелившегося прервать его в середине чрезвычайно важного эксперимента. Так что, когда с первого дня Санс начал работать в лаборатории, словно всю жизнь там был, никто не задавал вопросов. Но один из них замечает то же самое, что и Гастер. Монстр-бык, крупный и громкий, всегда заполняющий комнату своим эго и невыносимым смехом. Гениальный монстр, да, но Гастер всегда жаждал просто избавиться от этого неудобства. Эти его извращённые и мерзкие ухмылки пересекли линию. Монстр вошёл на территорию, которая ему не принадлежит. — Вот чёртов отчёт, — рычит бык, хлопая стопкой бумаг на стол своего босса. Скелет кивает, даже не удостоив того вниманием. И только когда он собрался уходить, Гастер спрашивает: — Санс действительно… что-то с чем-то, не так ли? — он позволил словам упасть, пуская тонкий намёк между ними. Они замирают в воздухе, тяжёлые и значащие. Конечно же, этот идиот не улавливает смысл. Не понимает ситуацию, в которой он находится. Вместо этого слышится хихиканье, полное желания. — Да, чёрт возьми, я бы вытрахал все мозги из этого парня! На следующий день Санс моет шваброй пол, очищая бычий прах после эксперимента, выглядя бледным и готовым стошнить, и делая это в любом случае. И Гастер, находясь на другом конце комнаты, не может не улыбнуться. Недели проходят и наконец, наконец плечи Санса начинают понемногу расслабляться. Он уже больше не вздрагивает, услышав особенно громкий крик. Его шаги немного легче, и он даже начинает нести домой мелкие предметы, которые бы его, или Папируса, заинтересовали. Санс не расслабился, но он привык к своей новой среде обитания, к работе и, что самое главное, к Гастеру. Плод созрел и его можно собирать. Но всё это должно начаться медленно. Отчасти потому, что Гастер хочет, чтобы другой чувствовал себя беспомощным, неконтролируемым. По большей части потому, что Гастер наслаждается хорошей погоней, ощущением того, что всё под контролем. И когда он, наконец, поймает Санса… Он позаботится погрузить Санса в нежелательное удовольствие. Заставит его наслаждаться каждым моментом. Он начинает с малого. Позволяет руке задерживаться на фалангах Санса, почти улыбаясь, чувствуя, как Санс смущается. (Он представляет себе, как они будут ощущаться вокруг его органа: нерешительные, трепещущие, убыстряющиеся…) Когда они стоят бок о бок, он позволяет своей руке отдохнуть на шейных позвонках Санса, чувствуя его тёплую шею… (О, как бы он разрушил эту белую кость тёмными отметинами) Иногда он позволяет своей руке кратко задержаться на позвоночнике. (Санс дрожит и Гастер может чувствовать это через свою ладонь) Он ожидает, что меньший скелет что-то скажет, огрызнётся на него. Повторяя те же самые изношенные клише из «остановитесь» или «я не хочу этого». Но он лишь замирает, а страх и паника на его лице только подогревают фантазии Гастера. Он представляет Санса на своей кровати, его сломленный взгляд на лице, его раздвинутые в коленях ноги, раскрытые только для него… Он бы м е д л е н н о взял Санса, заставляя кричать его имя, стонать и задыхаться. Возможно, маленький скелет схватил бы его за рубашку, пытаясь оттолкнуть, но, будучи пойманным в капкан удовольствия, не мог бы сделать ничего другого, чем цепляться за неё. Голод Гастера только растёт, и он всё меньше и меньше может себя контролировать, его прикосновения становятся всё более нетерпеливым и требовательным. Пока в один прекрасный день, он не может больше ждать и Санс загнан в угол стены, впиваясь пальцами в выступ сансова бедра и слегка поглаживая его спину: он ставит ногу позади таза Санса. И, наконец, с его маленькой жертвы достаточно, так как он хлопает по руке Гастера и кричит, чтобы тот остановился. Учёного это позабавило. Санс пытается выглядеть злым и ненавистным, но честно выглядит, как маленькая тявкающая собачонка. Независимо от того, как прямо скелет пытается стоять, независимо от того, как он свирепо смотрит, Гастер до сих пор возвышается над ним, по-прежнему смотрит на него сверху вниз. — А я уж думал, что ты дождался бы того, пока мы оба не разденемся догола, — спокойно сказал учёный. Он бы ждал этого, в конце концов забавно наблюдать, как малой сопротивляется паутине, которой Гастер уже оплёл его. Сансовы гнев и страх сражаются за лидерство и, ох, Гастер видит, как его ноги напряжены, готовясь бежать в любую минуту; можно практически наблюдать, как проворачиваются колёсики в его голове, пока он пытается искать любые пути спасения. (Ни одного нет) — Я не твоя личная шлюха, — огрызается Санс, его голос пропитан ядом, всей брезгливостью атакуя босса. Это была лучшая шутка, которую Гастер когда-либо слышал за свои годы. Он смеётся, потому что это его Санс. Его шлюха, его любимец, его кукла. — Ты должен делать всё, что я говорю, — объясняет он Сансу, как будто тот был ребёнком. Он не может не усмехнуться, широко и хищно, поскольку в своей голове он уже раздевает Санса. — Всё, в том числе быть «моей личной шлюхой». — Гастер подходит к юноше перед ним, опьянённый жаждой, затуманивающей его разум… Внезапно, появился тяжёлый вес на его душе, и он ударяется об холодный твёрдый пол. Быстрые шаги Санса отзываются эхом в комнате. Гастеру хватает мгновения, чтобы отреагировать; внутри него уже росло раздражение. Как он посмел? Что ж, неважно, клин вышибают клином. Он припечатывает жертву к полу, услышав сладкий крик отчаяния и разочарования. Учёный не торопится; он встаёт и отряхивает начисто плечи. Без какой-либо спешки. В конце концов, его маленький питомец не способен сейчас убежать. Он чувствует раздражение от своего собственного просчёта. Он должен сломать Санса сильнее, заставить его увидеть ситуацию, в которой тот находится… Или, может, Санс просто не столь проницательный, как он первоначально думал. Так или иначе, это не имеет значения, он теперь принадлежит Гастеру. Он ступает к другому скелету, не прерывая пристального взгляда. Даже сейчас маленький скелет выглядит великолепно, лёжа животом на холодном полу. — Это был самый глупый поступок, который ты мог сделать в своей жизни, — спокойно сообщает Гастер, наблюдая, как Санса трясёт от бесполезной ярости. — Обычно ты такой умный, Санс. У тебя был потенциал, и именно поэтому я спас тебя и твоего братца — но напасть на меня? Возможно, я недооценил твой интеллект. Санс пытается встать, но учёный так не думает. Он давит на спину ногой и через мгновение крик Санса звучит для него как самая сладкая музыка. Однако теперь он не должен быть настолько грубым. Всё-таки, это было ожидаемо, и в то же время Санс уже не ребёнок, но ещё молод и, возможно, он ещё не познал все суровые уроки, какие может преподать Подземелье. Разве Сансу не повезло, что его будет учить правильный монстр? Он предлагает второй шанс. Санс говорит ему убить его. Гастер слегка улыбается. Теперь, он этого не сделает. — Убить тебя? Зачем мне это делать? — он ласкает его кукольный череп, чувствуя своими фалангами гладкость его кости. — Ты более полезен живым для меня. — Я не позволю тебе трахнуть меня, — с горечью молвит Санс. Ох, он и вправду думает, что у него есть выбор? Если подумать — выход был, и всё же… Он крошечный на полу, не так давно сокрушённый ногой Гастера. Гастер говорит ему, что произойдёт, если Санс ослушается его. Как он получил бы то, что он хочет так или иначе, но это было бы не тем, если Санс позволит ему или нет. — Я буду в своей квартире. Подумай об этом, хорошо? — Он выпускает Санса и уходит.

***

Тени становятся длиннее, ползут к стенам, как будто пытаются найти выход. Гастер не обращает внимания на темноту, так как ждёт Санса, уже чувствуя, как растёт возбуждение, что рычит внутри него. Он почти уверен, что его ассистент придёт. Ведь он не настолько глуп, чтобы сбежать. (Но Гастер принял это во внимание, конечно же, и он бы вернул обоих скеле-братьев обратно простым щелчком пальцами) Когда молчание прерывается стуком в дверь, учёный хитро улыбается, зная, что вызвал первую трещину на душе Санса, сделав первый шаг обладания им. Он говорит другому войти. И, ох, Санс намного лучше, чем он ожидал. То, как он выгибается перед ним, пульсируя вокруг собственных пальцев, стараясь, чтобы ни один звук не проскользнул из его рта, борясь против растущего удовольствия. (Не сопротивляйся этому, ты чувствуешь себя так хорошо, ведь так? О, я могу заставить тебя чувствовать себя ещё лучше, моя кукла) Вкус Санса сладкий, он вливается в рот, как нектар. Он такой влажный, уже течёт для Гастера, но до сих пор пытается это отрицать, пытается избежать изучающего языка мужчины, извиваясь прочь. Это упрямство, да. Но всё это — небольшое напоминание, оно рушится на мелкие кусочки и Санс подчиняется. И, о, звёзды, он настолько туго сжимается вокруг Гастера, так восхитительно смотрит на полуоткрытый рот учёного, выгибая позвоночник и изгибаясь, изящно дрожа под нежностью его босса. Имя выходит из короткого скелета с тяжёлым дыханием и стонами, и учёный тянет Санса ещё ближе, чувствуя почти лихорадочно, наблюдая, как его маленький спутник полностью теряет самообладание. Самое приятное то, что мелкое отродье видело всё. Учёный знал с самого начала, чувствовал этот взгляд на себе. Он не может не взглянуть прямо на Папируса улыбнувшись ему. Как этот дурачок мог думать, что у него мог быть шанс? Гастер кусает Санса, оставляя след. Ясно давая понять, кто тут победитель, прежде чем захлопнуть дверь, и ворваться ещё глубже в свою собственность. Санс кончает дважды этой ночью. Или, скорее, Гастер вынуждает его. Бедный мальчик пытается сдерживаться, предлагая Гастеру вызов, на что учёный ухмыляется, спускаясь к тому маленькому чувствительному комочку удовольствия, лаская и потирая его — и Санс вопит, когда не может уже больше сдерживаться Когда всё заканчивается, глаза Санса тускнеют и он больше не хочет смотреть на учёного. Он встаёт, сперма всё ещё капает из него, пока он собирает свою одежду с пола. Гастер хмурится и руки, парящие в воздухе, хватают его новую куклу, заставив обернуться. — Ну и куда это ты собрался? — спрашивает он спокойно, но холодно. Санс не смотрит на него, его глаза блестят от слёз, которые он отказывается проливать. — Я дал Вам, что Вы хотели, сэр. Теперь я возвращаюсь к своему брату, — его голос автоматический и твёрдый. Он останавливается, даже не пытаясь сопротивляться рукам, всё ещё держащим его. Гастер безжалостно и насмешливо хихикает. Как очаровательно наивен Санс. — О, но это не всё, что я хочу от тебя, Санс… Кроме того, ты, должно быть, истощён, почему бы тебе не спать здесь? — он похлопывает по пустому месту своей постели и получает огромное удовольствие, когда кукла начинает неуправляемо трястись, грохоча костями. Несколько слёз-таки скатились из его глазниц. — Пожалуйста… хватит… — умоляет он, широко открыв глаза. Улыбка Гастера — шарада из нежности, когда он подходит к Сансу, останавливаясь прямо перед ним. Он целует его в лоб, берёт своего питомца на руки, пока остальные по-прежнему парят в воздухе. Он несёт его на кровать, укладывая на свою сторону. Гастер ложится подле Санса, заключая его в объятия. Жестоко улыбаясь, мужчина начинает медленно поглаживать свою новую куклу. Он проводит фалангами вдоль прямого, напряжённого позвоночника, поднимаясь к плечевой пластине Санса, потирая её почти успокаивающе. Санс не расслабляется, не прекращает дрожать. Учёный почти ощущает его перепуганное замешательство, и это едва ли не большее удовлетворение, чем от долгой погони или сексуального удовольствия. Верно, это было бы… замечательно, заполнить долгие ночные часы Сансом, слушая суаре из его стонов и криков. Но у Гастера была иная цель. Он чувствует, как кукла ломается всё больше с каждой нежностью; как темнота заползает всё глубже и глубже внутрь Санса. Мужчина не может дождаться, когда Санс станет ничем иным, как зависимым от него, каждый день. Возможно, тогда Гастер сможет выкинуть Папируса назад на улицы, где ему самое место, когда его питомец не сможет даже вспомнить слово «нет». Тихое рыдание нарушает тишину, и Гастер прижимается лицом ближе, зарывшись в сансово плечо, заставляя замолчать. От этого младший поражённо и быстро выдыхает. — П-почему? — отчаянно шепчет он. — В Столице есть квартал красных фонарей… я н-не понимаю… Учёный разворачивает Санса, изучая его заплаканное лицо. Если страх был отражён на этом лице последние недели, то теперь оно искажено чистым ужасом и Гастер доволен. Санс настолько совершенно, абсолютно сейчас красив. Гастер — монстр логики и равнодушия. Тем не менее, у него есть своя слабость и у него вызывают симпатию красивые, необычные вещи. Он не часто их собирает, но, время от времени, находит их… Одно из них — воздушное голубое кимоно с отпечатанной на нём бабочкой. Он нашёл его давно на свалке, всё разодранное и грязное. Честно говоря, учёный не знает, что заставило его поднять и забрать с собой, чтобы отдать портному в Столице. Но теперь он рад, что это сделал. Он может представить Санса в нём: большие рукава скользят по рукам скелета, пока они связаны у изголовья кровати. Его ноги разведены, ткань свернулась вокруг них и Санс создал себе орган, в непристойном виде, истекающий… Было бы красивое сочетание этих двоих, возможно, самых красивых частей его коллекции. — Это верно, — отвечает, наконец, Гастер, положив руку на нестерпимо горячую скулу. — Но я хочу не просто шлюху. Зачем мне туда идти, когда у меня есть ты? — он улыбается, недобро и угрожающе. — Думаю, ты не видишь себя так, как вижу тебя я, — шепчет он. — Ты понравился мне, Санс, и я оставлю тебя — ты будешь моей шлюхой, моим питомцем, моей куклой. Вспышка гнева промелькнула в глазах Санса, и на мгновение показалось, что он собирается восстать против своего нового хозяина, но потом он, кажется, вспоминает Папируса, вспоминает, что он не может позволить себе любой вид сопротивления, и его глаза снова полностью тускнеют. Гастер ухмыляется, позволяя рукам опуститься ниже и положить их на заднюю часть таза Санса. И они оба знают: Гастер победил.