Он был совершенный

Я помню точную дату, когда впервые встретил его. Это было двадцатого августа две тысячи десятого года. Мне было шестнадцать, и это был мой первый день в этой дурацкой школе. Я вошел в вестибюль, и первое, что зацепило мой взгляд – солнечные зайчики в коротких темно-каштановых волосах и очаровательнейшая улыбка. В груди, словно пытаясь пробить рёбра, начало колотить сердце. Меня всегда влекло к парням, но что-то в этом незнакомце заставило все внутренности сжаться в комок и сделать пару сальто. Он был поразительный, совершенный – по меньшей мере. И одному Богу известно за какие заслуги это совершенное творение предложило проводить меня до класса. Когда он представился Чонханом, его голос был легкий и бодрящий, словно начало осени. Я представился в ответ, и он тихо повторил моё имя для себя. Я влюбился в то, как он произнес его, словно оно – его любимейшее слово. Он рассказал немного о себе, и, как выяснилось, я немного старше него. Я был его хёном, и он очаровательно поклонился мне, когда я об этом сказал. Господи, он был таким милым. На этот первый день в школе я приклеился к нему как банный лист, и он совсем не возражал. По крайней мере, я надеюсь, что не возражал. В прочем, позже он настоял, что хочет стать моим другом, и я, конечно же, сразу согласился; тогда всё и началось. С того момента единственное совершенное создание в этом мире стало частью моей жизни. Когда Чонхану исполнилось шестнадцать, он заявил, что хочет отрастить волосы. К тому времени мы были лучшими друзьями, – хотя, «неразлучными» более подходящее слово – поэтому я ответил, что это глупая затея. Он надулся и отказался разговаривать со мной. Его надутые губы сводили меня с ума, в хорошем смысле, что всякий раз позволяло ему получать преимущество надо мной. Стоило ему надуться, и я был у его ног, вымаливая прощение. Мне ничего не оставалось, поэтому я обнял его и начал шептать извинения, пока он не повернулся и не улыбнулся мне. Любой проходящий через школьный двор принял бы нас за парочку геев. Я только об этом и мечтал, чтобы мы были парочкой. Ведь Чонхан был совершенным. Затем младший объяснил, что хочет отпустить волосы, чтобы стать симпатичным. Я сразу же заявил, что он уже симпатичный, но Чонхан покачал головой и проигнорировал мой комплимент. Он всегда так делал. Хан терпеть не мог, когда я называл его красивым или умным, или совершенным. Словно «совершенный» он ненавидел больше всего. Ему не нравилось, когда не только я, но и другие люди в школе называли его совершенным. У меня это в голове не укладывалось, ведь все знали, что это правда. Все, кроме Чонхана. Он всегда был неуверенным в себе, хотя ему не чем было стыдиться. Он всегда отклонял комплименты, думая, что они были фальшивыми и пустыми. В общем, после того, как я назвал его симпатичным, мы замолчали и сидели в неприятной тишине. Было настолько неловко, что мне захотелось уйти, но медленное и ровное дыхание Чонхана словно пригвоздило меня к месту. Одного осознания того, что он был здесь, рядом со мной, оказалось достаточно, чтобы удержать меня от возвращения в класс. Я ненавидел оставлять Хана одного. Это была странная привычка, которая развилась у меня в результате многократной потери друзей в прошлом. Я боялся потерять еще одного, особенно такого замечательного, как Чонхан. Поэтому вскоре я нарушил молчание, сказав, что его идея отрастить волосы кажется не так уж и плоха, как могла показаться на первый взгляд. Я знал, что Хан не злился на меня по-настоящему, но когда на его бледном лице расцвела заразительная улыбка, я не мог быть счастливее. Волосы Чонхана доходили до плеч, когда мы заканчивали старшую школу. Последний год в старшей школе подходил к концу, и в скором времени я должен был уезжать в колледж. Меня терпеливо дожидался Сеульський Университет Исполнительских Искусств. Я испытывал радостное волнение, но корпус находился далеко от дома, поэтому я должен был покинуть родной очаг. А это значило, что я должен был покинуть и Чонхана. Я знал, что этот день когда-нибудь придет, но так и не смог собраться с мыслями и подготовить себя к прощанию с ним. Особенно, когда это значило, что он всё так же не знал бы как сильно я его любил и как сильно хотел, чтобы мы были чем-то большим, чем лучшие друзья. Была суббота, я паковал свои вещи, когда в комнату влетел Чонхан со слезами в своих красивых карих глазах. Я не спрашивал, что с ним произошло – он всегда был чувствителен, а сейчас тем более выглядел так, словно вот-вот расплачется. – Родители ссорятся… – прошептал от дрожащим голосом. – Ты мне сейчас очень нужен… Это был первый раз, когда он заговорил со мной о своих родителях или о своей домашней жизни в принципе. Он никогда не рассказывал о своей семье, и, несмотря на то, что мы были лучшими друзьями, я никогда не был у него дома. Я сразу подбежал к Хану и заключил его в утешающих объятиях. Мы ничего не говорили. Он молча вцепился в подол моего свитера и расплакался у меня на плече. Я никогда не видел Чонхана настолько подавленным, что могло значить только одно – ссора между его родителями были действительно большой. В этот момент я понял, Чонхан мог быть совершенен снаружи, но внутри он был так же хрупок, как и любой другой. Он отстранился, шмыгая носом и стирая со своих порозовевших щек дорожки слёз. Хан начал бормотать извинения, но я остановил его, предложил отдохнуть, а сам отправился на кухню за горячим шоколадом. Когда я вернулся в комнату, он уже устроился под моим одеялом с изображением Пакмена. Когда он опустошил свою кружку ещё дымящегося горячего шоколада, я прилег рядом с ним на кровати. Чонхан устроил кружку на моей прикроватной тумбочке, и произнёс слова, которые я не ожидал от него услышать даже в своих самых диких фантазиях. – Я люблю тебя, Сынчоль-хён. Я хочу, чтобы ты знал это. Всегда любил и всегда буду. Несмотря на сердце, что бешено колотилось в груди, и затуманенный разум, который всё еще не мог воспринять слова, слетевшие с губ Чонхана, я признался в ответ. На его лице расцвела улыбка и он повернулся ко мне. Всё произошло так быстро, одно мгновение – и его губы накрыли мои. Я растворился в поцелуе и позволил Чонхану взять инициативу на себя. Он проворно оседлал мои бедра и сжал руками ткань моего черного свитера на груди, чтобы надежно удержаться себя надо мной. Мои руки обвили его талию, когда он наклонил голову, углубляя поцелуй. Чонхан остался на ночь, а я был вынужден уехать следующим утром. Но, хотя бы, в моей памяти осталась волшебная ночь, что мы провели вместе. Я вернулся домой спустя четыре года. Сказать, что я был взволнован, значит, ничего не сказать. Сойдя с автобуса, я помчался к родному дому. Когда перешагнул порог, я ожидал пару приветствий или атаку объятий. Но, в итоге, всё, что меня ждало, – депрессивная тишина. В фойе не оказалось никого, чтобы поприветствовать меня, никого не было и на кухне, хотя это было именно то место, где моя мама практически жила. Я вошел в гостевую комнату и наконец увидел их всех. Маму, папу, Чонхана и незнакомого мне мужчину. Он был очень похож на Хана, так что я предположил, что это его отец. Я прочистил горло, и тогда они наконец обратили свое внимание ко мне. Мне стало не комфортно в собственном доме, ведь никто из присутствующих не ощутил радости, увидев меня. Мама улыбнулась с грустью в глазах и подошла, чтобы коротко обнять. – Как доехал, малыш? – спросила она мягко, на что я просто улыбнулся, хотя это и заняло у меня пару мгновений, ведь как я мог улыбаться, когда все выглядели так несчастливо? – Хорошо, – коротко ответил я маме, прежде чем обернуть своё внимание к Хану. – Привет, Чонханни! Младший улыбнулся мне, но я ясно видел, что это была неискренняя улыбка. Устав находиться в неведении, я прямо спросил, что, черт возьми, тут происходит. В этот момент Чонхана передёрнуло, а его отец накрыл лицо руками. Я немного растерялся, услышав тихие всхлипы, идущие от взрослого мужчины. – Я что-то не то… – начал я, но меня перебил мой отец. – Мама Чонхана… покончила с собой. Я заметил, как Чонхан сглотнул, его нижняя губа подрагивала, ведь он пытался сдержать слёзы. Я не мог стоять там и смотреть на его страдания, поэтому обошел его плачущего отца и опустился рядом с Чонханом. – Поговори со мной. – Это моя вина, – почти мгновенно ответил он. – Я накричал на неё и сказал, что она – жалкое подобие матери, она убила себя из-за меня, хён… Голос Чонхана оборвался, и он схватился за мою футболку, глубоко дыша и проливая горячие слёзы на моей груди. Я заключил его в объятия и начал безостановочно убаюкивать. Тогда его отец резко поднялся со своего места и зло посмотрел на меня. – Не успокаивай этого демона! – прошипел он, сильно дергая Чонхана за волосы. – Ни на что не годный кусок идиота. – Господин Юн, я понимаю, что вы горюете, но, пожалуйста, не выпускайте свою злость на своем сыне! – повышая голос, вступилась моя мама. Отец Чонхана окинул нас злобным взглядом последний раз и покинул наш дом. Мама предложила, что Чонхану стоит отдохнуть, поэтому я помог ему подняться на верх в мою комнату и уложил на своей кровати. Пока смотрел на засыпающего Чонхана, я осознал, почему в школьные годы он так яростно отклонял все комплименты. Никто его не понимал. Все, включая меня, видели внешнее совершенство и считали, что оно распространяется на все аспекты его жизни. Но в реальности жизнь Чонхана была далека от совершенства. В две тысячи четырнадцатом я открыл собственный тату-салон. Мне было всего двадцать, но мои родители знали, что это было моей давней мечтой, поэтому и помогли. Моя специальность артиста охватывала сразу две сферы: выступающий исполнитель и практикующий художник. Я знал, что моя мечта стать музыкантом была немного бредовой, поэтому пообещал себе и родителям найти стабильную работу, прежде чем приступить к её исполнению. Для Чонхана всё обстояло куда сложнее, чем для меня. Его отец не желал отправить сына в Школу Исполнительных Искусств, о которой тот мечтал, ведь всё еще винил его в смерти госпожи Юн. Величайшая потеря, ведь пение Чонхана напоминало голос ангела. В общем, когда наступил подходящий момент, и у меня было достаточно сбережений на счете в банке, я съехал от родителей и купил простую квартирку рядом со своим салоном. Тогда я и предложил Чонхану переехать ко мне. Сначала он сомневался, но когда пришел его отец и выругал его, Хан бегом поднялся в свою комнату и упаковал вещи. Отца мало волновало, куда уходит его сын, поэтому в скором времени мы с Чонханом перевезли все его вещи в мою квартиру. Квартира была простой и маленькой, но мне не на что было жаловаться. Просто иметь Чонхана рядом и знать, что он в безопасности было для меня достаточно. Чонхан сказал, что не хочет быть обузой – несмотря на то, что я бесчисленное количество раз говорил ему, что это не так – поэтому на следующий день он решил заняться поисками работы. Таким был Чонхан, столь же упрям сколь и красив. Когда я на следующий день закрыл салон и вернулся домой, Чонхана там не оказалось. Я надеялся, что это потому, что он нашел работу и его смена еще не закончилась. Поэтому я переоделся в домашнюю одежду и устроился на диване, смотреть телевизор и дожидаться младшего. Тогда-то входная дверь открылась и в квартиру вошел улыбающийся Чонхан, балансирующий двумя рожками в каждой руке. И хотя было забавно наблюдать за его попытками снять обувь, я всё же поднялся со своего места и помог ему снять кроссовки, оставив их у входа в прихожей. Он поблагодарил меня и протянул один рожок. – Я нашел работу в магазине мороженного, – светясь от счастья, объяснил Чонхан и поцеловал меня в щеку. С моих губ сорвались нечленораздельные писки, похожие на лепет младенца, и обнял его от радости. – Я так тобой горжусь, дорогой. – Я тоже собой горжусь, – хмыкнул он, откусывая своё ванильное мороженное. Мы устроились наслаждаться нашим мороженым на диване в объятиях друг друга. К тому времени как я прикончил свой рожок, мои губы стали ледяными. У меня появилась идея, и я повернулся к Чонхану, который всё еще грыз вафельный стаканчик от своего рожка. Я повернул его лицо к своему и поцеловал. Сначала он удивился, но потом, естественно, ответил на поцелуй, переплетая наши пальцы. Его рот на вкус был как ванильное мороженное, и стоило мне запустить пальцы в его волосы с его губ сорвался первый стон. Наш горячий поцелуй подошел к концу, и я отстранился, но всё же остался в опасной близости от его губ. – К чему это всё? – он еле дышал, всё еще приходя в себя после моего приступа похоти. – У меня губы замерзли, – с улыбкой ответил я. Следующим вечером Чонхан был непривычно тихим. Я думал, что он, не переставая, будет рассказывать мне о своей новой работе, но ничего подобного не было. Вместо этого он просто молчал, лишь коротко поприветствовал меня, когда вернулся домой с работы, и на этом всё. Я прошел в спальню, чтобы переодеться в пижаму, а когда обернулся, чуть не схватил сердечный приступ, увидев стоящего в проходе Чонхана. – Чонханни? Что-то не так? – волнуясь, поинтересовался я. Вместо ответа он прошел в комнату и взял меня за руку. Я позволил ему вытащить меня в гостиную и усадить на диван рядом с собой. – Я хочу тебе кое-что рассказать, – произнес он, и меня посетила эйфория, от одной лишь возможности слышать его голос. Я кивнул ему, предложив продолжить, и он вздохнул. Он выглядел словно вот-вот заплачет, и мне это не нравилось. Я надеялся, он не винит себя в смерти матери до сих пор. – Это волновало меня на протяжении всего дня… Эта история, которую я скрывал всю свою жизнь, о которой знали только мои родители, – он начал, спрятав лицо в изгибе моей шеи, он всегда так делал, когда не хотел показывать мне своих слёз. – Сейчас, когда я знаю, как ты мне дорог, я почувствовал, что должен рассказать тебе, – он снова вздохнул. – Я сломлен эмоционально, и я не хочу, чтобы ты слишком ко мне привязывался, хорошо? Моё сердце разбилось, метафорически. Он собирался порвать со мной? Я не мог жить без него, к тому же было слишком поздно, ведь я уже слишком привязался к нему. – Я знаю, для тебя и остальных я выгляжу счастливым и совершенным, но я не такой. Я – бардак, который никто не в состоянии разобрать, даже ты, хён. Я знаю, как сильно ты стараешься, чтобы я почувствовал себя достойным этого, но ничего не работает, несмотря на то, как сильно я тебя люблю. Как я могу любить себя, когда родная мать этого не делала? Моим маме и папе не нужен был миловидный сын-гей, они хотели нормального ребенка, которым мне не быть… – Но, Чонхан, что такое «нормально»? – Не знаю, но это то, чего они хотели, и я никогда не был достаточно хорош, – он отстранился и его глаза были покрасневшими. – Хотя тебе не понять, хён, потому что ты по-настоящему совершенен. Ты называешь меня совершенным, но только ты тут совершенный, и я не заслуживаю тебя, ведь знаю, что в конце концов ты устанешь от меня и моего несовершенства. – Я никогда не смогу устать от тебя, – пробормотал я и вернул его обратно, обняв. – Ты – мой мир. – Пока что… – Прекрати! – выругал я его, всё еще крепко держа в объятиях. Я молчал мгновения, пока Чонхан успокаивался. – Знаешь… – внезапно зашептал он, – когда мне было тринадцать, я попытался повеситься. Мои глаза расширились, и я заставил его посмотреть мне в лицо. Он выглядел уставшим и раненым, но всё равно таким роскошным. – У меня не получилось, потому что зашла соседка вернуть миску, которую одолжила у мамы, и нашла меня, – он пожал плечами, словно в этом не было ничего особенного. – Мама даже не удосужилась позвонить в больницу, просто оставила висеть там. Соседку так воротило от моей мамы, что она съехала две недели спустя. Чонхан усмехнулся, а я смотрел на него в упор, не веря его словам. – Представь только, я мог бы быть уже мертв. – Значит, наша встреча – это судьба, – я улыбнулся, не чувствуя особого энтузиазма. Чонхан кивнул, прежде чем вернулся в мои объятия и прикрыл глаза. – Я люблю тебя больше всего на свете, – пробормотал он, – не забывай об этом. Я не мог избавиться от чувства, что он собирается сделать что-то радикальное. Я был напуган, но старался не переживать сильно. Если Чонхан действительно любит меня, он не оставит меня, не имея веской на то причины. На следующий день я работал допоздна, поскольку имел позднего клиента. Я не мог дождаться, когда вернусь домой и выслушаю, как прошел день Чонхана, так что, как только закрыл салон, бегом помчался в нашу квартиру. Вернувшись домой, меня встретила тишина. В гостиной Чонхана не оказалось, поэтому я решил, что он уже спит. Я вошел в спальню, но и она оказалась пустой. Во всей квартире не было и признака Чонхана. Я пояснил для себя, что он мог выйти в магазин, – это было нормально и рационально. Вернувшись обратно в гостиную, я увидел клочок бумаги, прикрепленный к холодильнику. Я действительно волновался по пустякам, раз Чонхан даже оставил записку для меня. Это еще одна моя плохая привычка – делать преждевременные выводы. Мне не о чем беспокоиться. Но потом я прочел письмо: «Дорогой Сынчоль-хён! Я не хочу, чтобы ты был зол, расстроен или подавлен после того, как прочтешь это, ладно? Помнишь, как я говорил, что несовершенен? В общем, я был искренен. Я не идеален и не заслуживаю такого, как ты. Я построил стены, хён, и ты разрушил их всего лишь одной глупой улыбкой. И спасибо тебе, что научил любить, чего не сделали мои родители. Ты дал мне понять, что такие несовершенные люди, как я, тоже могут испытывать любовь. Я действительно не хочу делать то, что собираюсь, мне жаль. Мне не нравится, что ты вынужден присматривать за мной. Мне не нравится, что вся моя жизнь… Что я ни на что не годен. Поэтому и ухожу, чтобы не быть обузой для тебя. Честно говоря, я не знаю куда подамся, но, надеюсь, мы еще встретимся в будущем. Я люблю тебя, Сынчоль. Спасибо тебе за всё. Люблю, целую, твой Чонхан.» К тому моменту, как я дочитал письмо, мои глаза были наполнены слезами. Я потянулся за телефоном и набрал Чонхана, раз за разом попадая на автоответчик. В конечном итоге, я опустился на пол, прислонившись к холодной поверхности холодильника, и рыдал сильнее, чем когда-либо в жизни. Сильнее, чем когда упал с велосипеда и сильнее, чем когда Чонхан ненароком столкнул меня со ступенек в школе. Я не знал, что мне дальше делать без Чонхана. Я даже не знал, буду ли я когда-либо в порядке, не зная, в безопасности ли он. И вот почему я сижу в этой библиотеке с моим агрессивно религиозным лучшим другом Джису, записывая грустную, но красивую историю Юн Чонхана. Рука Сынчоля замерла, когда он заметил каплю воды, растёкшуюся на странице. Милый блокнот, что дал ему Джису, был усыпан его слезами. Сынчоль использовал рукав своей кофты, чтобы убрать влагу с лица. Ему не нравилось быть таким, он принял решение жить дальше, а не потерять себя в погоне за кем-то, кто уже ушел. Сынчоль закрыл блокнот и улыбнулся милым мультяшкам, изображенным на обложке. Он поднял голову и увидел, что Джису, всё так же погружен в свою книгу, как и многое время назад, еще до того как Сынчоль начал писать свою историю. Парень прочел последнюю строку, прежде чем закрыл книгу и счастливо вздохнул. – Это было мило, – прокомментировал он, потирая сонные глаза. Был поздний полдень, и библиотека была почти пустой, за исключением них двоих, библиотекаря и пожилой женщины, по макушку зарытой под книгами о технике вязания. – Готов возвращаться домой? – шепотом спросил Джису Сынчоля, зевая в процессе. Сынчоль кивнул и, вставая, отодвинул стул. Джису последовал его примеру и подбежал к одной из полок из красного дерева, чтобы вернуть книги на место. Сынчоль направился к своей любимой полке, что содержала книги о темном и изобразительном искусстве. Он на мгновение опустил взгляд на желтый блокнот в своих руках, прежде чем протиснуть его между двух книг на полке. – Зачем ты это сделал? – тихо поинтересовался Джису, заставив Сынчоля, не ожидавшего услышать голос друга, подпрыгнуть на месте. Как только старший успокоился, он обернулся к Джису и, пожав плечами, пояснил: – Чтобы другие люди смогли прочесть её, и, возможно, всего лишь возможно, Чонхан сможет найти её, ведь он всегда читает книги с этой полки. – Что за бредовая идея, – рассмеялся Джису, опуская руку на плечо Сынчоля. – Но, думаю, это немного мило, – всё же признал младший, когда они покинули библиотеку.