Два шага до черты

Второе апреля, тысяча девятьсот восемьдесят шестой год, Припять.       Он неторопливо размашистым жестом чиркнул спичкой. Вырвавшиеся языки пламени жадно облизнули края сигареты. Мужчина с наслаждением затянулся дымом кишинёвского «Космоса». Даром, что вкус был паршивый, но на душе у него впервые за последние полторы недели преобладало спокойствие. Ни с чем несравнимое и долгожданное. Сизые струйки терялись под потолком витиеватыми клубами, окрашиваясь в золоченные оттенки восходящего на горизонте солнца. Сергей с мальчишеским задором перемахнул через перекладину стула и, избавившись с заправской энергией от пиджака, склонился над телефонным аппаратом. Он сделал один глубокий вдох и два неполноценных выдоха прежде, чем по памяти набрать знакомый номер.       Гудки на том конце трубки взвинчивали его нервы. Словно вспарывали череп каждым монотонным отзвуком. Однако ни предстоящие розыскные мероприятия, ни поимка предполагаемого преступника на окраине города, ни суета в кабинетах не могли омрачить его настроения. Давно угасшее чувство азарта вспыхнуло за грудиной с утроенной силой, вскипятило кровь в венах, заставило радоваться так сильно, словно Сергей — не уважаемый капитан милиции Советского Союза, а вновь десятилетний любознательный Сережа Костенко. — Ирина? — едва ли не прокричал в трубку чересчур опьяненный удачей Сергей и свалился с хохотом обратно в рабочее кресло. Послышалась характерная возня, затем точно прорезался сквозь толщу помех голос Ирины Антоновой. Она, в отличие от коллеги, энтузиазма в разговоре не проявляла. Всё строго официально и исключительно по делу. — Да, — прокашлялся от удивления Костенко, пожевывая края фильтра. — Да, новости есть. — Он осторожно подбирал формулировку. — Да. Относительно хорошие. Всё так, как говорится. Служу Советскому Союзу. Жду тебя через пятнадцать минут в кабинете. Без опозданий.       Костенко намеренно шел на преступление — не ради славы, не ради денег, коих у мужчины хватало с лихвой, как для человека без семьи, а ради женщины, которая никогда ему принадлежать не станет. Хоть год, хоть три, хоть десять лет пройдет — Ирина Антонова — из его мрачной, донельзя педантичной и хладнокровной подчиненной не превратится в его жену. И чем больше Сергей рассуждал об этом, тем явственнее понимал, что обрекает себя на пожизненное одиночество в тридцать с небольшим лет. Да, интрижки, мимолетные связи, какие-то знакомства будут иметь место, а вот семья с детьми и дача на лето — отнюдь. Сергей сам не понял, когда втрескался по самые уши в супругу инженера Антонова. То ли когда Ирину приставили для прохождения службы под его чутким руководством, то ли с годами выработанная привычка находиться друг с другом бок о бок дала о себе знать, то ли в частых перепалках на работе. Образ насупленной, сосредоточенной, миниатюрной Ирины вдруг зажегся перед глазами и никак не выветривался из головы.       Мужчина стряхнул образовавшийся слой пепла с тлеющей сигареты и со знанием дела перелистнул заключение криминалиста по делу Анны Антоновой под грифом «Совершенно секретно» с присвоенным номером «1809-86 от 28.03.1986 г». Новые подробности в деле Ани взбудоражили Костенко, подогрели интерес к поимке безвестно пропавшего на территории Киевской области убийцы и заставили хранить тайну за семью печатями.       По коридорам сиротливо стоящего в пятом микрорайоне Припяти отделения милиции сновали дежурные. За многочисленными дверями околачивались те, кто спозаранку заступает на смену, кто передает дела, кто с ощущением выполненного долга идут домой по цветущим аллеям весеннего просыпающегося города. Часы в кабинете Костенко показывали ровно семь ноль-ноль утра. До начала рабочего дня оставался час, за который, как надеялся Сергей, он успеет переговорить с Ириной с глазу на глаз. Их встреча ведь носила незаконный характер — Антонова проходила по делу, как заинтересованное лицо, была временно отстранена от расследования каких бы то ни было дел, и с лёгкой руки начальства отправлена в отпуск. Поэтому откровенничать Костенко и спешащая к нему женщина могли исключительно в столь ранний час.       Дверь со скрипом распахнулась, и Сергей едва ли не подпрыгнул от силы удара. На пороге неподвижным изваянием застыла ошеломленная Ирина, глаза которой напоминали собой огромные блюдца, а губы оказались очаровательно распахнуты. Щеки женщины налились румянцем, коса, убранная на затылке, растрепалась, рубашка кремового оттенка оказалась смята, ее края торчали из-под чёрной классической юбки-карандаш. Видимо, Антонову этим утром мало заботили правила приличия советского строя, когда в ушах набатом звучали слова капитана Костенко: «Есть зацепки. Шансы хорошие. Мы зацепились, там разворотим». — Проходи, — без долгих колебаний пришел в чувство Сергей, впускающий гостью в самое сердце своей служебной обители. — Воды? Они понимали друг друга без слов — годами отточенная слаженность и исполнительность не требовали большего. Ирина упала на стул аккурат перед рабочим столом Костенко и кивнула. — Как ты? — мужчина обогнул рабочее пространство, обошел шкаф, заваленный многотомными уголовными делами и тематическими пособиями. — Не издевайся только, а? — послужило короткое замечание Антоновой, которое прилетело Сергею в спину. Он проглотил и эту колкость. В кабинете зашуршала вода, из-за стены послышались приглушенные голоса сослуживцев. — Понял, — мрачно изрек мужчина, пододвигающий стакан точно в ладони присмиревшей посетительницы. — Прости, — выдохнула последняя после робких попыток извиниться. Вид у Ирины был потрясенный, налет усталости и отчаяния имел место в виде чёрных кругов под глазами. — Дома всё валится из рук, честное слово. Чуть сгорбившись, с плохо скрываемым волнением, дрожью в голосе и кислым видом сидела Ирина Антонова перед растерянным мужчиной впервые. Будто внутренний стержень, который разгорался при виде новой трудновыполнимой задачи, вдруг надломился. Исчезло высокомерие, улетучилась храбрость, истончилась уверенность. Ловким щекочущим движением собственных пальцев Костенко поторопился убрать из рук Ирины стакан и наконец взглянул на нее впервые в открытую. Даже в том виде, в котором женщина предстала перед ним сейчас, она приводила Сергея в восторг, не поддающийся описанию. Конечно, капитан милиции ненавидел себя за проявленные минуты слабости, за то, что позволил росткам этого чувства появиться в глубине души и отравить ее самым изощренным способом. Наморщенный лоб, сдвинутые в задумчивости брови, плотно сжатые зубы и острый разлёт скул казались Костенко едва ли не произведением искусства. Между ними образовалась тишина, разбавленная только лишь щебетанием птиц за окном и дыханием. Взгляд, направленный прямо — глаза в глаза. От переполняющих нутро ощущений Костенко хотелось взвыть, на губах расцвела улыбка, появилась лёгкая степень головокружения. Пальцы Ирины были мягкими, приятными на ощупь. — Выкладывай, — бескомпромиссно оборвала мгновение Антонова, убирая руку из ладони коллеги. Казалось, положение, в котором они оказались, загнало Иру в тупик. — Ты же не просто так окрылённый позвонил в семь утра? Костенко с офицерской выправкой КГБ-шника отступил на шаг и приосанился. Момент единения окончательно дал трещину, потому мужчина собрался с мыслями и, заняв рабочее место с видом полноправного хозяина кабинета, распахнул подвязанную картонную папку. — На вот, — он вскользь глазами пробежался по написанному заключению криминалиста. — Тебе будет любопытно. — Что там? — с осторожностью поинтересовалась Ирина Антонова, принимая документ из рук сослуживца. Папка хранила в себе множество загадок, к которым расчетливый склад ума и холоднокровный взгляд на вещи Ирины тянули свои щупальца. — Я капнул намного глубже, Ир, — решил не томить ожиданиями безутешную мать капитан и тут же сообщил: — если хочешь знать мое мнение, то мы поторопились. Как я думаю, твоя дочь жива. — Лена? — наиглупейший вопрос из всех, что сорвался с языка Антоновой. Разумеется, она рассчитывала на то, что младшая дочь жива и, вероятнее всего, похищена. — Аня, — исправил ее Костенко, выхвативший материалы дела. Несколько страниц плавно приземлились на стол между ними. В отчётах, что были представлены ниже, значились особые приметы жертвы: рост, вес, особенности телосложения. Сергей затаил дыхание — он подкрадывался ближе к сути. Вывалил перед изумлённой Ириной две черно-белые фотографии, проявленные совсем недавно в этом же здании на цокольном этаже. — Это решительно невозможно, — запротестовала Антонова, не выпуская из рук глянцевый конвертик с изображением трупа. Она покачала отрицательно головой. — Не то, что бы я этого не хотела… — вздох прокатился по всей комнате. — Ира! — воодушевился переменой на лице женщины Костенко, чуть ли не выпрыгивающий из-за стола. — Нет-нет, — продолжала гнуть свою линию Ирина, рассматривающая поочередно то одну фотографию с клейким слоем, то вторую — сделанную с другого ракурса. — Я очень ценю, что ты откликнулся на мою просьбу и занимаешься этим делом наравне со мной, рискуешь, но… я же следователь. Я знаю, как оно бывает, Серёж…. По осунувшимся щекам Антоновой покатились две сорвавшиеся с ресниц слезы. Взгляд затуманился, кабинет взялся белыми блёклыми мазками. — Но на этот раз ты ошибаешься, уважаемая моя, — стоически убеждал Костенко, в сотый раз по кругу изучая добытые нелегальным путём материалы. Несанкционированное расследование вслепую — та еще перспектива для карьерного роста, но занятие весьма недурное и развивающее чутье сыщика за десять километров. Мужчина не сомневался в своей правоте. — Докажи, — она подняла бездонно-серые глаза вверх, и Костенко обомлел. Затрясся, как школьник на линейке. — С радостью, — с напускным равнодушием ответил Сергей, параллельно вынимающий из собственного портфеля кипы отпечатанных бумаг. Костенко взволнованно потёр шею, уставившись на снимки и бумажки, пожелтевшие от его глупой привычки хранить важные документы в портфельчике. Перед ними оказалась цепочка из улик — подлинных и ужасных в своей сути — клок выбеленных волос жертвы, браслет-безделушка ручной работы, описания проб воды у края береговой линии и… гвоздём утренней программы стал платок алого цвета, как сама кровь. — Ты где это добыл? Как? — не скрывая написанного на лице отвращения и страха, лезшего словно изнутри, пробормотала Антонова. Ее глаза зажглись, выхватывали крупицы информации с жадностью опытного дознавателя. — Старые связи отца, ничего личного, — как бы между прочим попытался перевести всё в шутку Костенко, по привычке натягивающий прорезиненные перчатки. К сожалению, иных спецсредств в кабинете не предполагалось. — Я думала, все это, — женщина обвела взглядом лежащие перед ней предметы и спрятала лицо в ладонях: — я думала, всё это приобщено к уголовному делу и передано дальше. — Всё так, — коротко объявил Костенко, порхающий над шарфом, уложенным в полиэтиленовый пакет. На коллегу мужчина глядел несколько снисходительно, с щепоткой жалости. — Мне одолжили вещи до тринадцати. — Даже не буду спрашивать, как тебе это удалось. Находившаяся под общим впечатлением от развернувшегося представления Ирина стала просматривать записи криминалиста. Отрывистый, местами неразборчивый почерк приводил в бешенство, но она упрямо затолкала все свои чувства подальше и принялась за дело с львиной долей мастерства. Всё то, чему её учили годами — практика, теория, знания и опыт — замкнулись на одном человеке. Костенко, сам того не подозревая, посеял в материнском сердце зерно надежды. И Ирина намеревалась выжать из этого шанса максимум. — На месте преступления я не помню этого шарфа, — не терпящим возражений голосом ворвалась в мысли Сергея женщина, насупившись. — Да, его нашли в нескольких метрах от берега реки, — поддакнул на автопилоте капитан, полностью погрязший в снимках трупа. — Не сразу. Преступник попытался задушить им девушку. Антонова призвала на помощь всё хвалёное самообладание, какое только хранилось в запасах ее искромсанной души, и сцепила в замок руки. Надо было вскорости что-либо предпринять. Под боком устроился Костенко, лицо которого походило на белый пергамент, а мысли женщины всякий раз пускались в галоп, стоило ей подумать о судьбе старшей дочери. — Вспомни, пожалуйста… — издалека начал Сергей, который теперь принюхивался к добытому образцу волос жертвы. — У твоей дочери в день приезда было что-то необычное? Оторвавшись от чтения, Антонова поглядела на товарища с легкой степенью недоумения: криминалист-таки настаивал на том, что убитая оказалась одной из многочисленных жертв новоиспеченного убийцы-серийника, который терзал и Припять, и Киев. Читать отчеты казалось Ирине утомительным, но остро необходимым делом. — Что ты имеешь в виду? — Химическая завивка, например, окрашивание? — Нет, ничего такого, — отрезала одной фразой Антонова, повернувшись вполоборота к окну, за которым распускался чудесный весенний день во всем своем великолепии. Костенко намеревался расспросить еще о чем-то, но Ирина остановила его. — Это точная информация. Аня с детства белокурая. Точка. — Хорошо, — с деланой обидой отозвался капитан, отчаянно рыскающий взглядом по заваленному уликами столу. — Тогда вспомни процедуру опознания тела в морге. — Нет, ты натурально издеваешься надо мной! — в ход пошла первая партия ругательств. Впрочем, все предыдущие попытки Сергея и Ирины вести расследования мирно успехом не увенчивались. Ссора набирала обороты. — Это важно! — настаивал Костенко; его взгляд зацепился за фотографии. Последние оказались едва не выброшены на пол из-за нагромождения вещей на столе. — Смотри сюда! Серые глаза сверкнули в порыве гнева, желваки заиграли на вытянутом лице, свет, льющийся из окна медовой негой, выхватил болезненное выражение Сергея. Ирина ошарашенно попятилась назад. Она по силе негодования ничуть не уступала наставнику — из ее глаз едва ли не сыпали снопы искр, бессильная ярость исказила округлое лицо Антоновой. — Ты же, в конце концов, следователь… — смиренно прошептал капитан, когда атмосфера вокруг них накалилась до предела. Наверняка через десять минут от кабинета не осталось бы ровным счетом ничего. — К чему ты клонишь? — Ирина, до этого вскочившая с места, рухнула обратно и потерла от переутомления нос. В последнее время головные боли участились и стали женщину преследовать не хуже, чем дурные мысли. — По каким признакам ты поняла, что перед тобой Аня? — По первичным , разумеется. Лица, спешу напомнить, там было не разобрать. Послышался лёгкий шелест деревьев за окном. Многочисленные пятиэтажные дома, выросшие в микрорайоне совсем недавно, закрывали собой обзор. Сергей удовлетворенно хмыкнул. Взялся за края браслета, на который любовной рукой мастера были нанизаны дополнительные яркие бусины, и поднес к свету, сощурившись. — Я помню, — глухо проворчал капитан, пристально рассматривающий украшение, которое переливалось сочными оттенками красного. Сергею вмиг захотелось перенестись из кабинета в беззаботное детство, где можно было всласть наесться такой же ярко-красной клубники. Но лирику он оставил за плечами. — Скажи, — обратился он наконец к Ирине. — Этот браслет принадлежал Ане? Бесспорно, удивление и сомнение отпечатались на худом лице Ирины. Она не касалась улики кончиками пальцев, даже дышала через раз, лихорадочно соображая. Шестеренки в голове закручивались с новой силой. Женщина наконец стала перебирать в памяти тот самый день, когда Аня приехала домой из Киева. Двадцать третьего марта тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. — Она была в джинсах, — кивала как заведенная Ирина, выхватывая образ дочери из памяти. Восстанавливая, как мозаику. — Дак это же целое состояние, — вставил свои пять копеек Костенко, придерживающий браслет двумя пальцами. — Серёж, — улыбнулась невпопад Антонова и покачала головой. — Сразу видно, что у тебя детей нет. Молодёжь сейчас обычные джинсы кипятит по последней моде. Такие джинсы «варёнками» называются. — Ага, — с пониманием отозвался Костенко, продолжая слушать рассказ коллеги. — А дальше? Ирина насупилась пуще прежнего — на лбу залегла складка, глаза неистово забегали из стороны в сторону. Очертания кабинета Костенко изгладились, уступая место воспоминаниям недавнего прошлого. Ирина Антонова доподлинно знала, что в тот злополучный день Аня была в клетчатой рубашке и свитере, который натянула поверх. Но ни сережек, ни браслетов на старшей дочери не было и в помине. Она вырвалась из оцепенения и покачала головой: — Нет, не помню, — едва ли не заскулила от досады всегда внимательная к деталям Ирина и поставила локти на стол, запуская пятерню в и без того всклокоченную копну волос. — Она иногда могла носить такое, да, но в тот день я не помню. Сергей просиял горделивой искрометной улыбкой. Хорошо, что у него не отобрали это весьма трудное, однако волнительное дело. Пазл в его голове постепенно обретал четкие грани и формы. Он аккуратно подошел сзади женщины и, положив обе ладони на ее плечи, крепче сжал в знак поддержки. — Так, идем дальше. Следи за моей мыслью, — не повышая голоса, приказал капитан, рассматривающий лежащие на столе предметы, обернутые в плёнку. — Скажи мне что-нибудь хорошее… — Обязательно! Мы имеем следующее: Аня, исходя из твоих слов, была в джинсах и кофте, у нее на запястье отсутствовал браслет, — перечислял Сергей, вознамерившийся добиться пересмотра уголовного дела. — Да, — обернувшись через правое плечо, Антонова вскинула глаза наверх, разглядывая Костенко с признательностью и профессиональным благоговением. Личное несчастье начисто стерло рациональный подход к делу. — Труп предполагаемой, — мужчина сделал явный акцент на последнем слове: — … Ани мы обнаружили на берегу реки Припять в белом платье, уважаемая моя! Каким образом твоя дочь успела бы добежать до гаража с Леной, переодеться, пойти в лесной массив в абсолютно противоположном от дома направлении и напороться на убийцу? А главное — зачем? Ирина Антонова медленно, расправляя невидимые складки на юбке, принялась мерить шагами комнату. Что-то невообразимо далекое цеплялось за край мысли, подгоняло, наталкивало на нечто более очевидное. Ира заставила себя взглянуть на убийство под другим углом — без эмоций с нотами скептицизма. Она подошла к окну и уставилась во все глаза на выпирающий и утопающий в зелени двор отделения милиции. Какого-то бедолагу, скрутив в два счета, вволокли внутрь здания. Она с неподдельной тоской подумала над местоположением своих дочерей. В очередной раз стараясь обуздать эмоциональные порывы и шквал из слёз. — Звучит приемлемо. Но как тебе такая версия? — Антонова, круто развернувшись на пятках, скрестила на груди руки и посмотрела на товарища: — убийца мог совершить нападение на девочек на обратном пути. Допустим: чертов прибор, — Ирина вздохнула, выпуская злость и закрыв на мгновение глаза. — Чёртов прибор сломался, Аня и Лена пошли домой, по дороге на них напал неизвестный. — Так, — следил за ходом мыслей капитан, с прямой спиной восседающий во главе стола. Послышался единичный щёлк — Костенко наконец выключил настольную лампу за ненадобностью. — И? — Предположим, — задумавшись, выстраивала версию Ирина. — Он напал на Аню, Лена попыталась защитить сестру, это в ее духе… — И что, как ты думаешь, было дальше? — подхватил идею Сергей, подробно записывающий детали на чистый лист бумаги. Такую версию он не отрабатывал. Надо было отдать Ирине должное — хватка капитана в ней чувствовалась несмотря на пережитый ужас. — Он мог оглушить ребенка или… — она задохнулась от накатывающего кома в горле и отвернулась, — или убить. А после оттащить Аню дальше, к реке, где и задушить шарфом или чем там… переодеть в подвенечное белое платье уже труп? — Аки, мать, тебя понесло, конечно, — встрепенулся от услышанного Костенко и выпустил из рук ручку. Протер глаза от усталости. Стрелка часов на запыленном циферблате стремительно приближалась к восьми. — Нет, если, конечно же, у твоей старшей дочери были недоброжелатели, преследователи, это совсем другое дело. — Аня могла оказывать сопротивление, из-за чего пришелся самый главный удар камня о… — Антонова жестом продемонстрировала область лица и прижала ладонь ко рту. Богатое воображение капитана милиции, помноженное на опыт, услужливо подкидывало отвратительные картинки. — И все же, я считаю, что была убита не твоя дочь, — глухим, почти разбитым голосом поставил в известность Сергей, заключив женщину в объятия. — Слишком удобное совпадение: ваши дочери пропали как раз в тот момент, когда начальству приспичило повышать раскрываемость. А тут этот труп у реки и первые признаки сходства… Антонова утёрла тыльной стороной ладони мокрые дорожки от слез и усмехнулась. — Положа руку на сердце, — высокопарно начал Костенко, увеличивая между ними дистанцию, как только заметил, что Ирина пришла в сознание. — Твое эмоциональное состояние, признание в морге в момент опознания — все это сыграло на руку тем, кто выше. Не мне тебе рассказывать… а там уже особенно никто не разбирался, чей труп. Потому что это выгодно. Меня вынудили передать дело в суд и списать все на несчастный случай. У Ирины от осознания ситуации округлились глаза. На место вернулись прямолинейность, хладнокровность и металлический звон в голосе. — Что было дальше? — она не интересовалась, она шипела, как загнанная в угол крыса, которой, похоже, нечего было терять. — Потом ты попросила меня помочь в расследовании, и я начал копать сначала. Конечно, — миролюбивым тоном начал Сергей, складывающий все улики обратно в портфель. В коридоре голосов значительно прибавилось. — Конечно, я мог бы предположить, что яркий браслет может принадлежать Лене, но шарф… — Шарф — точно не их. — Вот, это первое, что пришло мне в голову. Как и время… — будто смакуя следующие слова, подтвердил капитан: — труп ведь нашли не сразу, а через два дня. Он был… «свежий», если так можно сказать. Значит, девочек могли держать в заложниках эти два дня. И последняя, самая значимая деталь — приметы. Антонова оторвалась руками от подоконника и просеменила дальше по кабинету. Приглушенный стук каблуков словно убаюкивал, вгонял в сонливость. На некоторое время воцарилась тишина. Ирина кончиком указательного пальца провела по краю стола. Она размышляла. Мучительно и долго. — Собственно то, ради чего я позвонил изначально. Родимое пятно у Ани имеется? Ирина Антонова вздрогнула, убирая руки за спину. Вновь в профиль она выглядела потрясающе величественной: чуть запрокинутая вверх голова, аккуратный нос, правильные черты лица. — На спине. А что? — У жертвы мы обнаружили его на запястье. — Костенко тем временем распределил все вещественные доказательства по портфелю и выдохнул. — И как я могла быть такой слепой курицей? — пробормотала сквозь сжатые зубы женщина, стыдясь смотреть напарнику в глаза. Ей за ворот будто бы налили щедрую порцию кипятка. Дрожь колючей проволокой стянула позвоночник. — У Ани никогда не было там ничего. — Уважаемая моя, — поднимаясь из-за стола, обратился Сергей Костенко. — Это значит, что шансы есть. Я как раз собирался сказать, что сегодня буду добиваться пересмотра дела за имением новых обстоятельств. Мимолетная улыбка расчертила лицо капитана Антоновой. Она кивнула в знак глубочайшей признательности Сергею и схватилась, точно опомнившись, за свою сумочку обеими руками. Красное заплаканное лицо перестало казаться таковым. — Сегодня, — сохраняя невозмутимость, решил сообщить Костенко, — мы будем участвовать в задержании предполагаемого убийцы этой девушки. — И, разумеется, не мне тебе объяснять, что это тайна за семью печатями. — Договорились, — с честью отсалютовала Ирина и упорхнула к дверям кабинета. Знания, которым поделился этим утром Сергей, вселили в хрупкое сердце матери надежду. — Тогда если Аня и Лена живы, то, где они и кого мы похоронили под именем своей дочери? Задала больше в пустоту прямой вопрос Антонова, обернувшись около выхода.

* * *

Второе апреля, две тысячи четырнадцатый год, Припять.       Лёха болтался от одной комнаты к другой, постоянно всех подгоняя. Насте он действовал на нервы еще тем, что лез с неуместными объятиями и пошлыми шуточками. И всё бы ничего — но впереди ребят ждал долгий тернистый путь сперва из десятикилометровой, а затем и из тридцатикилометровой зоны. — Лёш, ну отва-а-а-ли, — с придыханием и дерзкой улыбкой на губах отпихнула парня от себя Романова, перепроверяя вещи в сотый раз. — Ой да больно надо, ага! — взбеленился тот, лукаво подмигивая. Он прекрасно осознавал, что в эту минуту компания находилась на пределе сил и возможностей. А с Настюхой он обязательно разберется потом, как это бывало последние пять лет. — Лёсик, ну ты чего, обиделся что ли? — послышалось из другого конца комнаты, где крутилась рыжая, и Горелов поморщился: не на весь же бункер голосить! — Всё нормально, — кивнул Алексей, закинув рюкзак с пожитками за спину. Плечо периодически прошивало болью, но в целом парень предпочитал не обращать на нее внимания. В некотором подобии прихожей, аккурат около выхода сгрудилась целая толпа: Гоша, медленно зашнуровывающий кроссовки; маленькое неугомонное создание, от которого у Лёхи клокотали нервы, канючило перед Лерой в новом приступе паники. Горелов скривился и, отвернувшись от друзей, нагло упал на низкую лавку у дверей. Так-то детей он любил. Отдалённо. Быть может, где-то глубоко под сердцем. Но эти одинаковые истерики, вопли и отзеркаленный страх в больших ясных детских глазах… — всё перечисленное находилось выше гореловского понимания. Настя копалась в рюкзаке и намеревалась замыкать процессию из семи человек. — Очконавт, — вдруг обронил Лёха, на ходу придумывая какую-нибудь язвительную шутку. Такую, чтоб нутро скрутило от омерзения. Просто, потому что, мать его, Лёхе тоже было неимоверно страшно и при этом наплевать на то, что о нем подумают. Он не мог позволить себе роскоши в виде слёз и миллиона вопросов, как наседала сейчас Антонова-младшая. — Что? — нехотя отозвался Гоша и раскрутил рычаг вправо в направлении стрелки «Открыто». Многочисленные механизмы пришли в движение. — А ты завещание оставил? — Горелов оскалил зубы в злорадной улыбке и прокряхтел, поднимаясь на ноги во весь рост. Разница между ними была колоссальная. — Да пошел ты, — рявкнул плохо соображающий Петрищев и налёг всем весом на бронированную дверь. Бункер словно на прощание издал протяжный визг. Ребята переглянулись между собой. Признаться, даже Горелов на мгновение оторопел. — В общем, — все были похожи на стойких оловянных солдатиков: замерли как один с понуренными, перепуганными выражениями, ожидая дальнейших указаний. В проходе замельтешил силуэт Пашки. — План действий следующий: Гоша и Лера идут наравне друг с другом. — Это почему? — вклинилась с вопросом Вершинина, разминая затекшие плечи от долгого однообразного сидения на корточках. Лена мертвой хваткой вцепилась в ногу девушки и не желала отпускать. Леха на то лишь закатил глаза и скрипнул зубами: далась ему-то малявка… — Объясняю: Лера идет впереди, как проводник, — Паша смерил сестру подбадривающим взглядом голубых глаз и кивнул. — Без обид, но я полагаюсь на ее знания и опыт, ребят. Гоша с техническими штуками — сразу за ней или на одной линии. — Э нет, Пашк, — Горелов головой облокотился о железный остов двери и производил монотонные звуки: «бом-бом-бом», чем неистово раздражал присутствующих, в особенности рядом стоящего Гошу. — Зона на раз-два сожжет всю эту компьютерную хрень. Под потолком, усеянным убегающими вдаль трубами, замерцала лампа. Затрещали провода. Тусклый свет пятном пролился в центр их импровизированного круга, где были свалены в кучу сумки и рюкзаки. — Согласен, — пожал плечами Павел и продолжил: — но Гоша — это Гоша, и лучше ему быть рядом с сестрой. Лёха на то лишь покосился с довольной ухмылочкой, за что был награжден красноречивым недовольным взглядом своей девушки. И цокнул языком, как самый настоящий нашкодивший мальчишка десяти лет. — Дальше Аня и Лена, — пустился в объяснения Вершинин, прикидывающий в голове детали маршрута. — Девчонки, не обижайтесь, вам лучше быть в зоне видимости. — Это потому, что ты не веришь всяким пришельцам? — дерзко выпалил Лёха, потирая ладони друг о друга. Сегодня он отчего-то острил сильнее обычного и всю рвущуюся наружу колкость никак не мог обуздать. — Нет, — проигнорировал друга Паша, облизнув губы. — Так проще вас прикрыть в случае… неординарной ситуации. Лера поддакнула, мягко поглаживая девочку по макушке. — Дальше пойдет Настюха и Леха. Ну, а я буду замыкающим, — подбил безрадостно итоги блондин, разглядывающий лица каждого из друзей. — Вопросы будут? Послышалось одновременное и вялое «Нет», после чего ребята разом взялись за провизию.

* * *

      Солёный и резкий порыв ветра сорвался откуда-то с высоты и ударил Горелова по лицу. От неожиданности тот замедлился, отчего вся группа, плетущаяся позади, врезалась парню в спину. Он, вероятно, и намеревался выкинуть нечто гаденькое, под стать настроению, но смолчал, едва вздыхая от наползающей досады. Впереди разверзлась пустота. Тишина обволакивала просторы лесного массива как покрывалом. Ни звука, ни шороха не пронеслось с тех пор, как компания выдвинулась в путь. — А чё, — решил прервать обет молчания Лёха, вооружившись какой-то корягой, напоминающей больше кривую саблю с тупым концом. Он орудовал ею, чтобы прокладывать себе дорогу среди мшистого ковра и листьев под ногами. — Все так и будут молчать?       В действительности, ребята и впрямь не спешили заводить какие бы то ни было беседы: обстановка вокруг казалась донельзя зловещей; день, полноценно вступивший в свои права, разгорался сиянием солнца и запахами раздувающихся на многие километры костров. Но тишина парализовывала, обезоруживала, вынуждала действовать осторожно. Лёха вырвался вперед. Ноги несли его в разы быстрее, чем Леру, Гошу и даже Пашу. Он несся со скоростью ветра, чтобы скорее преодолеть лес и его окрестности. — Ау-у-у, — протяжное и бесцеремонное. — Вы там где? — какое-либо движение резко прекратилось. Звуки растворились в безмолвии природы. Лёха обернулся, недоуменно покосившись на Настю и Лену, идущих рядом. Их рты двигались, губы размыкались словно при оживленном диалоге, но при этом Горелов ни черта разобрать не мог. Он затормозил как вкопанный и, нахмурившись, выбросил вперед руку. Настя уставилась на своего парня с тенью непонимания, наброшенного на девичьи плечи. Она что-то кричала, сотрясая воздух активными жестами, однако безуспешно. — Это прикол какой-то что ли? — не соображая, что за чертовщина творилась, пробормотал Алексей, когда пощечина Романовой обожгла его щеку. Она не оставляла попыток привести Лёшу в чувство. Вот только с ним всё было в абсолютном порядке. За исключением глухоты, которая появилась чересчур молниеносно и сокрушительно. Словно кто-то невидимой рукой выкрутил все звуки на минимум, выплюнул Горелова из уютного чрева бункера и потешается теперь над его беспомощностью. Зона скалилась и наблюдала за растущими склоками внутри группы. — Я ниче не слышу, а-у-у, ребят, — Лёха срывал связки, он слышал всю мощь собственного голоса и во стократ яростнее работал ногами. Покинуть аномальную зону стало для Горелова идеей фикс. Кто-то сзади подхватил Лёшу под руку, вцепившись так сильно, точно старался издробить кости, он вздрогнул. В вакууме из тишины Лёха натурально рисковал сойти с ума. Поехать крышей, как и предсказывал племяннику Толяныч на смертном одре. Он вскинул голову и обнаружил перед собой шагающую рядом Настю, которая буквально волокла мало что соображающего парня рядом с собой. Однотипный серый пейзаж леса с проплешинами ярко-золотых нитей солнца за кронами начинал бить по глазам. Лёха окончательно бросил затею докричаться до ребят и теперь послушно тянулся следом, снедаемый приступом растущего бешенства. Парень готов был сжечь дотла лёгкие, завернуть уши под неестественным углом, лишь бы слух вернулся. В светло-голубых глазах, похожих на аквамарин, разлился шторм. Горелов посильнее сжал зубы. Он-то себя слышал на отлично, в то время, как слова ребят тонули в тишине, точно их проглатывал невидимый барьер. На душе скребли не то, что кошки — леопарды, размером с небоскреб, ноги Лёхи почему-то стали запутываться между собой. Лихорадка охватила всё тело: надломленное, ослабленное и без того клятым ранением. Настя упрямо, с решительным видом тащила его за собой, волокла, подгоняла на всех парах. А еще, казалось, что-то постоянно говорила… говорила, но в ушах Горелова стоял колокольный звон, выставленный на одну частоту. Лёха ощущал, как змеился под кожей жар, как капли пота застывали на висках, как рюкзак вдруг стал неподъёмной ношей. Между тем они шли друг за другом — гуськом, в той последовательности, в которой было оговорено. Часом или тремя ранее. Впрочем, во времени Лёша, естественно, потерялся. Он переваливался из стороны в сторону, натужно сопел и периодически старался вставить свое слово. — Я чё, умом поехал что ли, Пашка? А? — через пару секунд он дернулся от неожиданности, когда ответа не последовало, а на спину легла широкая ладонь друга. Очевидно, Вершинин заготовил подбадривающую речь — губы его двигались чересчур быстро, а взгляд метался. Друг выглядел донельзя обеспокоенным. Они затормозили. Только Пашка и Лёха. Первый же уверенным движением головы скомандовал остальным потихоньку пробираться сквозь толщу леса поближе к городу. Лёха откровенно чувствовал себя последним идиотом, который тянет хуже, чем самый бесполезный балласт. Настя порывалась остаться — лицо ее посуровело, глаза неотступно следили за Лёшей, крик сорвался в пространство. Разумеется, Лёха из их диалога ничего не услышал, и только вертел головой, как болван, и хмурился еще сильнее. — Лёха, — аккуратно обратился Паша, останавливающийся аккурат около друга. Ладони парня приземлились на плечи Горелова. Последний съежился и обернулся, испытывая проблески надежды. Отчасти, Лёша не осознавал до конца, что оглох разом. Это произошло как-то… внезапно и противоестественно что ли… Тишина, стоящая в ушах, крала слова, летящие из глотки Вершинина. Не по губам же ему читать — в самом-то деле! — Лёха, — повторил еле-еле Паша, поморщившись. Реакции не последовало. — Что ты чувствуешь? Ты не слышишь нас? Последний вопрос Вершинин произносил по слогам, растягивая каждую букву так, словно смаковал любимый десерт. Слегка потряс Лешу за грудки. Посуровел. — Что за херня? В картине мира Паши разом треснула иллюзия того, что до микрорайонов Припяти они доберутся без приключений. Более того, он ожидал нечто подобное с кем-то из девчонок, на худой конец — с братом, пусть и с собой, но не с Гореловым. Ситуация складывалась паршивая. — Скажи что-нибудь, — они остались неподалеку от покошенной сторожки. Впереди уже отлично просматривалась убегающая вбок серая лента асфальтированной дороги. Той самой, которой пользовались до аварии дачники. — Я вас не слышу, вообще, — проорал что есть мочи Горелов, и на его лице отобразилась такая страдальческая мина, что Паше мгновенно стало не по себе. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы кинуть Лёху здесь: Таню он по глупости своей потерял, лучшего друга — ни за какой хрен. Паша принялся лихорадочно соображать. Силуэты ребят терялись на приличном расстоянии, в округе рычали звери, парили над городом-призраком, демонстрируя размашистые крылья и хищные птицы. Он вбирал в себя всё: и цвета весенней Припяти, и ароматы леса, и звуки, наполненные жизнью и одновременно увяданием. И в свои двадцать представить даже не смел, чтобы… Вершинин достал из кармана своего рюкзака, повисшего на плече, мобильник. Протянул нетерпеливо Лёхе, прямо-таки насильно впихнул в руки. И красноречиво двинул головой. Стоять посреди дикого леса в самом сердце Чернобыльской зоны отчуждения — идея неимоверно херовая, но других Паша предложить не мог. И упускать драгоценные минуты не имел права. — Напиши мне всё. Че случилось, че с тобой и пойдем, — на внятный ответ Вершинин не надеялся, а вот на смекалку и мозговитость товарища — вполне. В конце концов, если это место и сулило им неприятности, то они и не из таких выкарабкивались. Горелов стал энергично перебирать пальцами по сенсорному экрану. Отблески солнца выхватывали его ссутуленные плечи, сердитый вид и просто злющую морду. — Я оторвался от вас, — вслух бросился читать Паша, как только устройство перекочевало в его цепкие пальцы. — А потом какая-то хуйня, звуки все прекратились. Я обернулся посмотреть, где вы все, но понял, что нихрена не слышу. Да, я злюсь, я не знаю че делать. Ахуеть. Паша поморщился — поведение друга казалось ему предсказуемым. К горлу накатила паника, там же застряли все слова. Поддержка? Смешно. Им бы шкуры свои спасти да придумать, как быть дальше, а не предаваться жалости. Текст послания получился коротким, но информативным: «Ниче, Лёх, прорвемся. Значит, сейчас догоняем девчонок и в первую многоэтажку. Это она — Зона. От меня не отставай. Ты бежать-то можешь?». Леха не был уверен, что сможет. Но обволакивающая, сосущая где-то под ложечкой нить страха, подначивала сорваться со всех ног, разламывая с треском ветки, придавливая траву, вырывающуюся из-под земли, носком ботинка. Дыхание сбилось, лёгкие, казалось, были объяты пламенем, колени дрожали, но Горелов даже не думал об остановке. Куртка Пашки мелькала где-то слева среди бесконечно устремляющихся ввысь стволов. — Да чтоб я еще хоть раз сюда, — в отчаянии взвыл Лёха, пулей вылетающий на дорогу и крепко держащийся за левый бок. — Чертова Припять!       Паша присоединился к нему на повороте. Дорога уходила чуть влево, как бы огибая отдаленный и менее загрязненный пятый микрорайон. По левую руку от них появились словно из ниоткуда первые полуразрушенные остовы зданий. То были бетонные коробки, напичканные радиацией по углам и свинцово-серой пылью. Парни шли молча, постоянно поглядывая то назад, то прямо перед собой. Они едва сбавили темп, потому что дальше следовало пробираться с особой бдительностью. — А ты как думаешь, — спустя полминуты нарушил покой Вершинин, разглядывающий с интересом и грустью очередной дом, из крыши которого торчали ветки. — Что здесь раньше было? Он будто забыл о проблеме и продолжал идти прогулочным шагом, тщательно спрятав руки в карманы толстовки. Лёха же глазел на покинутый город с едва сдерживаемой яростью — ноздри его раздувались, ладони он сжал в кулаки, голова была точно набита слоем ваты. Горелов не позволял себе думать ни о чем, кроме отвращения и слишком животрепещущего желания прикончить эту аномальную тварь с ангельским лицом вдобавок. Если бы было необходимо, он бы сказал Зоне сотню, нет, добрую тысячу ругательств. От признания собственного бессилия, Лёха принялся со злостью пинать камешки на дороге, сопеть и ускоряться. — Эй-эй, — опомнился вмиг Вершинин, в два прыжка настигающий друга у подъезда первой пятиэтажки. — Полегче, Рэмбо.       Лёша хотел ударить. Не просто ударить — вложить в удар всю ту тьму, что ворочалась внутри, багровым пятном затмевая реальность. Перед глазами мелькали бетонные перекрытия, серые стены пятиэтажки, трава, нагло пробивавшаяся сквозь трещины, но он ничего не видел. Лёху одолевал главный вопрос — отчего Вершинину выпал жребий быть таким везучим засранцем, а ему самому доставались все пощечины мира? — Да что с тобой, мать твою?! — голос Паши прорвался сквозь этот красный туман. Горелов врезал другу так, что в глазах вспыхнули искры, и эта вспышка странным образом вернула способность видеть. Ребята испарились, а Вершинин потерял ориентир и находился в смятении. А тут головная боль вырисовывалась… дело, оптимально, дрянь. И поэтому без промедлений Паша ответил. Они сцепились и покатились по асфальту. Удары были злыми, но уже не слепыми: каждый из них знал, что делает. Лёша колотил, будто хотел выбить из себя эту ярость, Паша отвечал, стараясь удержать Горелова в реальности, хотя плечо ныло, а на виске уже наливалась гематома. Воздух был сухим и пыльным, как сама чертова Припять, дышать стало практически невозможно в перерывах между атаками. — В себя приди, — Вершинин вскарабкался на Лёху и тряс его за грудки с вложенной в него неведомой силищей. Едва ли глаза из орбит не повылетали из-за раздражения. — В себя приди, я тебе говорю!!! Леха оборонялся на твердую пятерку: уже через мгновение он скинул Пашку с себя и с заядлым рвением продолжил наносить серию ударов кулаками. Прыти Горелова, конечно, можно было бы позавидовать. Комплекция позволяла ему быть более ловким и шустрым. В этом отношении у Павла преимущества не было никакого. Драка длилась всего десять минут, но казалась бесконечной. Удары сыпались один за другим, воздух пах железом, на языке чувствовался привкус крови. Они менялись местами, перекатывались, хрипели ругательства, и всё шло по кругу. — А-а-а-а-а, сука, ненавижу! — повторил Горелов и перекатился на бок, сплевывая сгусток крови со свисающей вниз губы. — Всё? — выдохнул Паша, отползая на четвереньках. Всё тело дрожало, будто он превратился в одну вибрирующую волну. — Поистерил, придурок? — Ты кого придурком назвал? — огрызнулся Лёша, но уже без прежней ярости. Он прижал ладонь к горящему затылку и вдруг осознал, что снова слышит мир: хриплое дыхание Пашки, тихий скрип где-то вдалеке, шелест травы. — Тебя, идиот, — устало бросил Вершинин. — Я тоже тебя рад слышать, друг, — съязвил Лёша. И они одновременно расхохотались, не вставая. Над ними висел раскалённый диск солнца, а город смотрел на них пустыми окнами. — Вы че, совсем долбанулись? Из подъезда вихрем налетела на парней Лера, затем подтянулись остальные. Она с ребятами не церемонилась и в следующее мгновение подняла их на ноги свирепым взглядом и чередой длинных нотаций. Порой высота ее голоса поднималась до запредельных значений и походила на неутомимый визг. — Вы охренели, два полоумных болвана!       Конечно, случившееся — далеко не ново для взбалмошной и жизнерадостной девушки, но на территории радиоактивного города-призрака произошло впервые. Гоша огромными глазами смотрел на ребят, мертвой хваткой вцепившись в лямки рюкзака и хлюпая время от времени носом — ему хотелось что-то добавить к пламенной речи Вершининой, но соблазн подлить масла в огонь поутих, стоило появиться в поле зрения ошеломлённой увиденным Насте.       Парень топтался около входа в подъезд, спиной облокотившись на стену с криво приколоченными почтовыми ящиками. Рядом застыли Аня и Лена: в их взглядах читался не просто страх — это был ужас перед чужим, враждебным местом. Антонова‑младшая и вовсе не могла говорить: сквозь самодельный «лепесток» девочка дышала с трудом. Она сжимала рукав сестры так крепко, что пальцы ныли, но не отпускала — будто, если разожмёт хватку, её просто унесёт прочь от Ани. И это казалось страшнее смерти. Полуденная жара накрыла город тяжёлым одеялом: асфальт обжигал даже сквозь подошвы, от нагретых стен волнами шла духота, и в этой атмосфере ребята казались застывшими фигурами, не решавшимися сделать следующий шаг. — И часто у них так? — тихо спросила Антонова, будто боялась, что Зона подслушает. Она выставила подбородок, стараясь выглядеть увереннее, но плечи её подрагивали, а пальцы всё сильнее сжимали Лену — не для того, чтобы удержать сестру, а чтобы самой не рассыпаться. Гоша пожал плечами, но сделал это как-то неловко, будто сам стыдился этого жеста. — Бывает, — обронил довольно пресно. Парень с опаской покосился в сторону Анны и потупил неловко взор. Девушка рядом производила приятное, но несколько странное впечатление. — А вы что будете делать дальше? Аня вопросительно вскинула брови и скопировала жест Петрищева — пожала плечами в ответ. — Выберемся отсюда и найдем способ вернуться домой. — Ты… — затянувшаяся пауза. Гоша замялся от собственной прямоты. — Ты веришь в то, что это возможно? Аня лучезарно улыбнулась, анализируя услышанное: всё-таки в этом добродушном парне таилось нечто наивное, что развенчивать ей совершенно не хотелось. Этот странный диалог, состоявшийся на лестнице полуразрушенного подъезда, отвлекал от мрачных мыслей. — Если возможно было попасть сюда, — Аня не сводила внимательного взгляда с прыскающих от смеха ребят и взбешенной Валерии и снизила голос до шепота, который эхом разнесся по этажам, отпрыгивая от каждой ступеньки. — Возможно попасть и обратно. — Разумно, — заключил Петрищев, которого одолевал приступ страха из-за медлительности других. То, что таймер не напомнил о себе писком и обратным отсчетом под кожей, — всего лишь отсрочка, а не правило. — Это надолго? — вздохнула Антонова, накручивая на палец кончики волос сестры. Движение было машинальным, нервным — так успокаивают себя, когда слов уже не хватает. — Нет, не думаю, — поделился соображениями Петрищев и убрал со лба прядь волос. Как бы в подтверждение его слов ребята суетливо засобирались дальше и уже бежали прямиком в подъезд. — Всё нормально? — несколько отстранённо осведомилась Антонова, увлекая слегка в сторону за собой ребенка. В подъезд стремительно ворвался Лёха с широкой улыбкой на губах. — Всё путем, блондиночка. Аня поморщилась и кивнула. За Гореловым просеменила Настя, от которой только пар из ушей не валил. Она прямо-таки горела от переполняющих чувств и закатывала глаза. Лера тоже держалась на расстоянии и предпочитала не вспоминать прошлое, а вот Паша нырнул в подъезд последним и держался довольно непринужденно. Вся его недавняя строгость и серьёзность будто испарились после драки — теперь он двигался легко, почти беспечно, но в этом была не расслабленность, а попытка обмануть самого себя. Да, это было ненормально и дико. Но этот бешеный всплеск адреналина, эта странная, почти пьяная лёгкость кружили голову не хуже выдержанного виски из кабинета отца. — Да-да, Ань, все хорошо, — повторил скорее для себя, чем для друзей Вершинин и собрался с духом. Вновь с кающимся видом обернулся к сестре: — Какие будут указания, товарищ капитан? Лера отвесила брату смачный подзатыльник и круто развернулась в направлении верхних этажей. — Нам нужно на четвертый. У меня там схрон. — Нам обязательно идти друг за другом по аварийному зданию? — до этого словно никто не хотел замечать обветшалости и сырости, ползущей по стенам нежилой пятиэтажки. Настя же поежилась — ей приключений хватало с лихвой, записываться в новые рыжая не рвалась. — Нет, но... Тишину Припяти, густую и обманчиво мёртвую, вдруг нарушил звук мотора — бронетранспортёр проехал по улице, вспарывая её, как нож консервную банку. Из кабины на них уставился патрульный, водя биноклем и чавкая губами, будто пробовал воздух на вкус. — Черт, на наши крики сбежались... — констатировала увиденное Романова, взбирающаяся ввысь по лестнице с маниакальной осторожностью. Паша на долю секунды замер, оценивая расстояние, скорость и возможные укрытия. Холодная ясность мысли пришла мгновенно: они не успеют спрятаться, но могут выиграть несколько секунд, если их драка привлекла слишком много внимания. Он уже открыл рот, чтобы отдать команду, но взгляд сам собой зацепился за фигуру Ани. Она стояла чуть в стороне, не суетилась, не металась, как остальные, и даже в этой панике держалась ровно — будто знала, что делать, или просто не позволяла себе показать страх. В этом спокойствии было что-то непривычное, почти завораживающее. Паша поймал себя на том, что смотрит чуть дольше, чем нужно, и тут же одёрнул себя: сейчас не время. — Бегом! — приказал Вершинин и опрометью рванул на этажи. На улице послышалась канонада автоматных очередей.