За пределами Тьмы Солнце светит ярче

На следующий день после астрального воссоединения с Владиславом, мы с Адель снова проводили время напару в библиотеке за чтением старинных книг. Окинув меня вопросительным взглядом, скрипачка задала вопрос напрямую. — Эй, балда, ты что там за мысли гоняешь? На что я с улыбкой ответила, что у меня получено разрешение от самого Одина. Окинув меня взглядом, исполненным подозрительной неприязни, девушка, однако, ничего не сказала, и мы вновь погрузились в чтение. Фактически я вновь обрела свою душу, да вот только сама стала иной. Уволилась с предыдущей работы… А во время поездки на одно из собеседований меня завьюжило снежным бураном, и я почувствовала тепло, разливавшееся по венам, и все усиливавшуюся любовь к Раю. Тогда я еще не знала, что Темнобог использовал на мне приворотную магию в своем желании окончательно свести меня с ума и толкнуть на суицид. Надо заметить, что это его магическое воздействие, помимо всяческих нашептываний, было не единственным. В один из дней января темный дух свалил на мою голову порчу под названием «Могильный круг». Не нужно даже рассказывать о том, как я снова лежала и помирала, но это имело место быть. И как всегда любовь подняла меня из кровати и саможаления. Каждый раз, как после очередного негативного на меня влияния, я уже не хотела жить, я вставала и двигалась дальше, живя одной мыслью о том, что однажды я доберусь до Эдинбурга и посмотрю в глаза Райогнану. Да, быть может, это ничего не даст для жизни, но эта мысль теплилась в душе, заставляя восставать каждый раз, как меня разбивал подкожный жар, мурашки, паралитическая тряска в теле, клацанье челюстей и загробное ощущение подступающей смерти… В те дни я выучила обряд переклада негативного воздействия с помощью одного из рунических ставов и черномагический переклад порчи на камень. Так я вылезала из предсмертного состояния. Каждый вечер находился повод, по которому было возможно зажечь свечу: чистки, переклады… Спасала себя, как могла. С тех пор, как условия отказа были вновь изменены, Адель не дала мне ни единого поручения. Пока я жила, как живется. Только как живется мне уже не жилось. Научившись худо-бедно гадать на Таро, я теперь постоянно делала расклад на Райогнана: на здоровье, на судьбу, и, уловив хотя бы в чем-то в его жизни негативные тенденции, вступала за дело. Чистила от негатива при помощи рун, забирала болячки на себя, которые была в силах забрать, делала руны на здоровье и укрепление физических сил. И в определенный момент силы стали просить за подобную работу моей крови. Тогда я снова, как в день клятвы, прибегла к помощи канцелярского ножа. Легче переносить я подобное не стала, менее больно очередной раз кромсать пальцы тоже не было, но я не отступала. Я делала все новые насечки на пальцах. Если крови не было, в силу того, что она у меня вообще, в принципе, плохо идет, я ее выдавливала, раскрывая края пореза пальцами, как могла, дорезала в месте пореза еще больше и глубже, чтобы получить хотя бы тоненькую струйку, выписывала двойную букву «Р» на бумаге кровью через весь лист, как налог с процентами для демонов, а затем сжигала эту бумагу, чтобы мою работу сами силы довели до ума. Оставалось только верить, что испрошенное где-то там исполняется, и что-то, что я постоянно не могу даже руки под кран сунуть, чтобы не испытать обжигающей боли, не напрасно. Одной ночью, возвращаясь домой, и, глядя на луну и звезды, как раз перед тем, как снова устроить кровавые бани своим пальцам, я, уже из дома, написала к нему обращение. «Этот мир так огромен. И все-таки нас что-то объединяет с людьми, которые так далеко от нас, что если бы звуки наших слов могли передаваться по радио-частотам, они бы доходили часы и дни спустя до тех людей. И, не смотря на это, у нас есть что-то общее. Одна Луна и одни звезды на все человечество. И когда я поднимаю глаза к небу и смотрю на Луну, есть робкая надежда, что там, на краю земли, ты поднимаешь глаза к небу и смотришь на ту же самую Луну, и ты улыбаешься, увидев внезапно загоревшуюся, совершенно новую звезду на небосклоне. Но ты никогда не узнаешь, что эта звезда соткана серебром моих слез, моей тоски по тебе; она — отражение моего сердца и души. Ты улыбнешься, наверное, и уйдешь домой, так и не узнав, почему эта звезда выглядела такой одинокой… Потому что лишь одно небо в целой Вселенной общее на двоих… И, в конце концов, все мы, люди, так одиноки, что нам остается довольствоваться лишь пустотой в душе, которую мог бы заполнить только любимый человек, которого нет и не будет рядом, и лишь боль ежедневно напоминает о том, что его не выбросить из памяти никогда… Пока горит свеча, пока живет любовь…» Чуть позже я впала в конкретную неврастению. Я не слезала со страничек Селест в социальных сетях, хотя уже и видеть ее не могла. Я желала ему счастья, но при этом так ненавидела его жену, что, конечно, нет мне оправдания за свой поступок в феврале этого года, но моя ненависть, ярость и безумие вылились во что вылились. Приступы паники, удушья, истерики, ежевечернего самобичевания и снова ненависти к Селест, напополам с попытками вышагнуть в окно под убеждениями и увещеваниями Темнобога, а с утра — на собеседование. Вот был мой ежедневный распорядок дня теперь. Ничего при этом невозможно было изменить. Переползание с работы на работу, безденежье, я не могла дотянуться до Рая даже просто, чтобы увидеть, да и, может, оно и к лучшему. Я была не готова, каждый вечер застывая где-то между заливанием бумаги собственной кровью и выписыванием инициалов его имени и фамилии через слезы и отсутствие кислорода с головокружением, и черным силуэтом окна, которое теперь и мне самой, вне всякого Темнобога, виделось единственным избавлением от самой себя. С Велизаром наши отношения испортились так, как только вообще могли испортиться. Удивитесь? Скажете, что мы очень тепло друг с другом встретились в последний раз в астрале? Быть может. Но каждый раз, как Рай становился приоритетом, а сейчас так и было, постольку поскольку после получения разрешения видеть его, педаль тормоза сорвало и унесло в небытие, отношения с Владиславом начинали казаться чем-то недостойным, порочащим мою настоящую любовь. Чувства к Раю. То приворотное действие Темнобога, предложение поработать единственным и главным администратором на полных правах в группе Регенсбурга, полученное совсем недавно, в одной из соцсетей, ставшие ежедневными просмотры фильмов с его участием, взирание на его фотографии днями и резанье пальцев, кровавые инициалы и руны на его оздоровление, снятие болезней и поддержание его сил каждой ночью, намертво примотали меня к Раю, с каждым днем вызывая лишь отвращение к жизни с его темноволосым и темноглазым, но демоническим двойником. Внезапно я почувствовала, что человеческое тепло, которого я так ждала и хотела получить от мужчины мечты, важнее адских муток с бесом, важнее желание подарить любимому мужчине ребенка и жить семьей. Желание получить невозможную жизнь мечты в мире истинном стало превалировать над желанием проводить ночи в астрале, и, на удивление, так мечтая вернуть обратно себе свои ночные путешествия, вернув их, я охладела. И перестала посещать наш волшебный мир вовсе. А если Велизар пробовал заговорить со мной в моей голове, только раздражалась. Он исчерпал себя. Я больше не ощущала в себе надобности общаться с ним, охотно веря, что эти руны и жертва кровью, еженощно приносимая бескорыстно в дар, как-то помогут мне в будущем, и что, если я приеду в Эдинбург, не смотря на наличие Селест, он обратит на меня внимание, благодаря тому, что эта магия, пусть и незначительно, но обоюдно энергетически связывает нас. Я надеялась стать его доброй волшебницей, гробящей свою жизнь и свое самочувствие, чтобы забрать его боль, забрать ее себе. Надеялась быть непризнанной героиней его жизни. Как же глупо было верить в то, что это может хоть что-то дать. По сути, даже если бы я вены вскрыла, и вся истекла кровью во имя него, расписав стены в ванной фамилией Регенсбург, ему не было бы никакого дела. На самом-то деле, если ты для человека никто, как бы ты его ни любила, ну, как известно, насильно мил не будешь. И пусть мы еще не разговаривали об этом, но в этом разговоре и не было бы толку. Он женат на Селест ровно столько, сколько я по нему чахну, и эту правду не отменить. Не отменить их двоих детей, разные сословия, пропасть расстояния, длиной в океан, разнящиеся принципы менталитетов, разницу в возрасте. Каждую ночь я ходила по этим кругам ада, понимая абсолютно все. Почему «нельзя», почему «ничего невозможно». Захлестывая мою распластанную психику, слова «никогда» и «ничего» заставляли меня жалеть, что я слишком жизнеубежденная. Будь я, как Адель, обладай я хоть немногой частью ее твердости характера, будь я, как та, что если захочет, не моргнув глазом, сведет счеты с жизнью, я бы покончила со всем этим дерьмом уже тогда, в феврале две тысячи тринадцатого года, поблагодарив Темнобога за блестящую идею с окном. Но я не могла убить себя. Могла только жить и мыкаться. И писать кровью первые буквы его имени и фамилии, надеясь, что это хоть как-то приближает меня к нему. Убогая, плачевная надежда, но отчаяние, крывшее меня, было столь сильно, что даже иметь такую надежду казалось прорывом, в отличие от отсутствия оной, поэтому каждую ночь я с все большим остервенением резала пальцы и ликовала от вида крови, на утро же не имея возможности ничего взять в руки, чтобы не кричать от боли, ведь они напоминали живое мясо, постоянно пахнущее кровью, постоянно заклеенное клеем бф, чтобы хотя бы под воду совать руки не было так больно. Другие живут, двигаются дальше. Я же находилась в ловушке двух неопровержимых тезисов. «Любимый никогда не будет моим». «Я никогда не буду чьей-то еще». Эти тезисы были капканом, из которого другая бы на моем месте выскочила в объятия первого подвернувшегося парня или мужчины. Но не Войницкая. Я держалась от всех людей как можно дальше, не желая, чтобы в моей жизни возникла даже тень возможного третьего тезиса «я+кто-то еще», а на любое невинное предложение встретиться и пойти куда-то, как в жизни, так и в сетях, реагировала отторжением. Да добро бы хоть сказала «нет», да отстала от человека. Но мне этого было мало. Я хотела отыграться на них за то, что Рай никогда меня никуда не позовет. Я копала их, находила их неприглядные стороны, а потом со смехом кидала им в лицо все их недостатки. Наблюдая их боль, стыд, гнев и немое «почему» в глазах, я отвечала, что все потому что посмели влезть в мою жизнь и попробовать претендовать даже на час со мной. Будучи собачкой на его поводке, о существовании которого Райогнан даже и не знал, хотелось играть на чувствах других, делать их своими собачками, кидать и отнимать кость, когда сама того захочу и показывать им их ничтожность для меня, лишний раз в душе констатируя свою ничтожность для единственного, кто имел значение до того, как я ожесточилась и стала такой. Да вот только вся эта надменность и агрессия ночью разбивались о встающие перед глазами, стоило их только закрыть, голубые глаза и легкую и искреннюю улыбку одного ирландца, о кровоточащие снова и снова пальцы, о приступы паники, боли и бесконечные слезы, когда, едва дыша, как рыба, выброшенная на песок, я просыпалась посреди ночи, и рыдала, съежившись в комок и взывая к любимому так, будто он мог услышать и ответить. Чувства усилились в несколько сотен раз. До сих пор я констатирую, что сорок шесть дней так называемого воздержания, сорвали рычаг управления, которым я еще владела в две тысячи двенадцатом году, а в тринадцатом утеряла. Слишком долго я себе отказывала в физическо-наркотической потребности видеть его, что когда перестала, этот шторм прошелся по моей душе и снес все внутри меня, разметав на мелкие щепки мою психику. Во время отказа я даже худо-бедно жила. Находились моменты, когда не требовалось строить кирпичные блоки, я просто не вспоминала о нем, и все. Наверное, и сейчас стоило продолжать их строить, и, возможно, время бы отнеслось с терпением и жалостью к этой болезни им, к этой зависимости, к этой ядовитой привязанности, родившейся просто на пустом месте, и просто стерло бы ее, как и не было. Но в первый же день, как разрешили поиграть со старой игрушкой, я ушла играть, перестав бороться с притяжением к ней, и вот заигралась. Как впасть по-новой в безумие, от которого почти ушла? Подобное происходит, когда кажется, что без бурного водоворота и жизнь не жизнь. Штырнуться, вынести себе мозг, отключиться от реальности. Из меня мог бы выйти неплохой наркоман. Хорошо, что мне некому доставлять поставки героина, иначе я бы уже сгнила в наркоманском притоне при своих безумных особенностях характера. Помню, как однажды Адель дала мне поручение, сделать что-то дурное одной женщине, и, как я, находясь глубоко в своих мыслях, просто забыла об этом задании напрочь. Ведь не зря меня силы лишали их обоих. Тогда я работала на ведьму-скрипачку, не отвлекаясь и не погружаясь в себя, была намного ответственней и организованней. Сейчас же я стала лютым кошмаром и для магической работы, и для собственного разума. А когда я решила прогуляться в магазин и затариться продуктами, тогда-то оно и началось. Я почувствовала головокружение и сильную тошноту на выходе из магазина на улицу. Вжавшись в боковую стену постройки, я стояла так несколько минут, пока глаза мои абсолютно ослепли и уже ничего не видели, только грязно-коричневую мутную пленку. — Забыла о своей работке, да? — Весело рассмеялись бесы, не покидавшие меня с первого декабря, с первого на меня оказанного негативного влияния. — Извините. — Процедила я сквозь зубы. — Я в двух шагах от дома. Сейчас я вернусь и сделаю. — Да уже поздновато будет. — Немного подумав, заключили они. — Давай так. Если хочешь избавиться от своей слепоты, произноси за нами… Они продиктовали мне устную форму переклада болезни с человека на человека и велели переложить слепоту на Райогнана. Так меня наказывали за неповиновение. — Давай же, это несложно. — Вновь и вновь увещевали они. — Несколько слов, и ты свободна от этого кошмара. Ты же ведь вообще ничего не видишь?! — И тогда будет проклят он. Нет. — А если не переложишь сейчас и на него, останешься слепой до конца своих дней, которые станут очень прискорбными. Че ему там. До могилы уже недолго, а тебе еще жить и жить. — Нет. — Будь благоразумна… — Я сказала «нет»! — Последнее слово я выхаркнула с полуистерическим воплем. Держась за стену, я медленно пошла вдоль магазина наощупь. Во внутреннем дворике до своей обители я пробиралась по стенам домов, по подъездам вслепую, держась за все, что под руку попадалось, не в силах скинуть с себя навязчивую грязную пелену перед глазами. Как я вообще добралась до дома, каких сил и у кого заняла, зная, что всего несколько слов, и я прозрею, но также зная, что на это проклятие не обреку мужчину, которого люблю — вопрос очень мутного характера, но, едва я переступила через порог, произошло то, на что я уже и не надеялась. Грязная пелена рассеялась, и проявились очертания моей квартиры, с каждой минутой все набиравшие четкость. — Гляди-ка, не поддалась на провокации. Любит все-таки безнадежно своего мужика, тупая сучка. Даже смирилась с самым паническим страхом своей жизни — со слепотой, лишь бы Раюшке плохо не было. Где таких набирают, а? Клад человеческой тупости и собачьей верности. — Рассмеялись бесы, но я, уже общаясь с ними по-свойски, как с Велизаром, велела им заткнуться, и, скинув сумки с продуктами в коридоре, пошла печатать фотографию женщины, присланную мне Адель, и насылать на ее голову казни египетские. Ну, а что? Либо она, либо я и Рай. А, в первую очередь, он теперь попадает под раздачу, как объект шантажа. Наверное я любого, кроме семьи, могла бы проклясть, даже друга, чтобы упасти его от того, в чем варилась до костей сама. Возможно, это делает меня плохим человеком, но я говорю открыто, без лишней степени лицемерия. Может, я и низко оценивала себя, но свою душу и того, кто ей стал, ценила высоко. А значит, была готова на любую мерзость и подлость в отношении других людей. Спросите, как я засыпала по ночам с таким багажом? А я скажу, что легко и без угрызений совести, если ощущала, что Райогнан в безопасности. Что еще имело значение? Да ничего. Я — пустышка без души, проклинающая кого велели. Тьма стала неотъемлемой моей частью. В детстве я была хорошей девочкой, потом попала в сети Велизара. И мы с ним являли астральному миру неплохой симбиоз отъявленного мудака и юной, чувствительной и доброй девы. Мы были настолько явным контрастом добра и зла, что он не вылезал из черной одежды, а я предпочитала белое. Только вот в жизни, в мире истинном все было наоборот. Я перелезла в черные шмотки и стала злом, ведомым рукой колдуньи, а мой любимый, Рай, был образцом добродетели, всегда в белой рубашке. Верный муж, добрый отец, искренний актер. Теперь я стала хуже и грязнее своей любви. Симбиоз замаравшей руки озлобленной ученицы ведьмы и добропорядого гражданина Ирландии. Разумеется, симбиоз на расстоянии. Вот и ответ на вопрос о том, почему теперь я так отторгала Велизара. Став самой Тьмой, которой он меня в детстве, как мистерией, притягивал к себе и манил, мне захотелось кусочек чего-то хорошего и светлого, чем Вел уже не мог являться. И это хорошее я теперь видела только в Райогнане. В феврале же две тысячи тринадцатого года моя психика подверглась новому испытанию. В мою же группу другой администратор этого сообщества скинула новые фотографии Райогнана и Селест. У последней значительно округлился живот, и все участники паблика кинулись поздравлять чету Регенсбург со скорым пополнением семейства, уповая на то, чтобы девочка разрядила поток двоих мальчишек в их семье. Лишь я из всех участников и администраторов не разделила общего ликования. Не знаю, что именно выбило меня из колеи. То, что в заботах о новом ребенке, Рай, как и в последние годы, присматривая за сыновьями, исчезнет с экранов, и я перестану его видеть; сам факт того, что у него еще один ребенок, и мать этого ребенка — Селест, женщина, которая с улыбочкой позволяет себе фотографироваться в компании обнимающих и целующих ее мужиков, среди которых нет ее мужа, а не та, что кромсает пальцы ночью и утробно воет, вспоминая о нем и прижигая ранки об огонь свечи, чтобы хоть немного заставить кожу онеметь и не чувствовать боль, давшая себе самой клятву не променять его ни на одного из смертных; зависть; боль; злоба; ревность. Может, все вместе?.. Проклиная счастливую парочку, ОБОИХ, я целый день провела, сидя в черном углу своей черной комнаты, не вылезая из нее, истошно рыдая и избивая себя по рукам, ногам и лицу, чтобы хоть немного облегчить воющую белугой душу, а ночью я поняла, что их счастье мне режет глаза и душу настолько, что я не успокоюсь, пока они оба не лишатся этой надежды. На следующий день я открыла форум черной магии и нашла порчу на потерю ребенка и дальнейшее бесплодие. Купив в магазине десяток яиц, я захватила с собой фотографию счастливой и улыбавшейся Селест. До Артениевского кладбища был свет неближний, но я весь этот путь, задыхаясь на ледяном ветру, прошла пешком, закусив губу до крови. Спуск к могилам пролег через замерзшую речку. Внутренний голос вопил, что если провалиться, можно утонуть, но я шла проклинать будущую счастливую мать с упорством Дьявола и улыбкой на лице. Пройдя по лезвию тонкого льда, и с трудом отыскав безымянную могилу, так как могилу с именем Селест в России найти, полагаю, невозможно, быстрее состаришься, я взобралась на нее, по колено обеими ногами скрывшись под снегом. Разбив одно из десятка яиц в банку с фото и бросив туда земли, с трудом выскребанной из-под снега с могилы, перемешав все содержимое, я тихо прошептала, глядя на закат: «Пусть гниет нутро родильное рабы Селест. А если плод зреет, то пусть на него мор найдет. Заклинаю могильной землей, гробовой доской. Как Солнце красное на Запад падет, так и недород на рабу Селест найдет. Да будет так!». Вкопав поглубже банку с яйцом и фотографией под снег на могиле, где раскинулся своими ветвями огромный ясень, я произнесла последние слова: «Как дерево без семени, так нутро твое, раба Селест без бремени. Вон! Вон! Вон!» Проклянув ее еще раз от души, глядя на изломанное деревянное заиндевевшее распятие и оставив остальные яйца на той же могиле, как откуп, домой с Артениевского кладбища я возвращалась также пешком. Несколько дней после этого мне мерещился дух рыжего и бородатого мужчины. Видимо, это его безымянную могилу я потревожила и его душу призвала на работу. Обещал, что все будет исполнено гладко и благодарил за десяток яиц. Позже случилось две вещи. Адель мне сказала, что знала о моем поступке. Порча на выкидыш была необходима для одного из ее заданий, данных ей богами, и поэтому она перекладом переложила ее с Селест на другую женщину. Необходимо было, чтобы, дескать, в ритуал я вложила всю силу ярости и ненависти, а делая изначально порчу на выкидыш другой женщине, мне не удалось бы отдать на нее нужный энергозаряд отрицательных эмоций и проклясть, как говорится, от души. Сказать, что я пришла в ярость, ничего не сказать. Отскандалив с Адель, я однако получила от нее заверение в том, что на Селест проклятие тоже отразится. Тогда я перестала возникать. А спустя несколько дней последний раз передо мной появился дух рыжего мужчины, сообщив о том, что дело сделано. Конечно, как и всегда, никаких статей о том, что Селест была беременна и потеряла ребенка, в прессе не появилось. Но неделю спустя она появилась на фотографиях похудевшая, осунувшаяся, без счастья, жизни и радости в глазах. И без живота. Кто-то говорил ложная тревога, плохое фото, может, просто поправилась, а сейчас схуднула, но я видела темные круги под глазами и болезненную бледность. Она была беременна и потеряла ребенка. Это все, что мне было нужно. Еще одним ребенком она его не привяжет к себе больше никогда. Хватит двоих сыновей. У некоторых пар и того нет. Я радовалась искренне, хотя и по сей день признаю, что более зверского, бесчеловечного и ужасного преступления я не совершала раньше. И если за проклятия другим людям меня еще можно было оправдать тем, что они мне никто, и я выживала, как могла, то здесь мне оправдания не было. Я умудрилась причинить боль даже любви всей своей жизни. Он потерял своего неродившегося ребенка, а я, тварь такая, получила возможность продолжать смотреть на его новые работы, потому что сыновья его были уже более-менее взрослые, а новый ребенок не перетягивал его внимание с работы на себя… Но, при всех ужасах содеянного, помилуйте, вы же знаете, как действуют принципы магии. По сей день, не смотря на все, что сделала, я не могу и не чувствую угрызений совести и сожаления за сотворенное, и даже если будете копать и искать, все равно вы этого во мне не найдете. Я стала намного добрее и человечнее за последние годы, но меня приучили, что сожаление о содеянном рикошетит порчу на того, кто ее сделал. Не то, чтобы я хотела родить от кого-то смертного, просто лишние болезни моему, и без того полуразвалившемуся организму, ни к чему. Содеянного не воротишь, а отмотай я время назад, иначе бы не поступила в состоянии расшатанной психики, в котором находилась в феврале две тысячи тринадцатого года. Да и Адель меня учила творить зло, не сожалея об этом. А если сразу начинаю сочувствовать объекту воздействия, не делать зла вовсе. Сомневаешься — не берись. Так я научилась не оглядываться назад. Так и живу до сих пор. Я ни в коем случае не буду гордиться тем, что сделала, но и жалеть об этом не стану. В одну из ночей меня посетило сновидение, вбившее очередной клин в наши с Владиславом отношения. Наша лодка скользила по реке, заросшей осокой и камышами. На мне был крестьянский зелено-белый сарафан и косынка. Напротив меня в этой лодке сидел Райогнан в зеленой футболке и бежевой кепке. Образ мое сознание срисовало с их с Селест поездки в Рим, когда их первый сын был еще совсем маленьким. Также посреди реки плыли и другие лодки с людьми, в некоторых сидели парочки. Солнце с небес светило прямо на меня, било в глаза нестерпимым светом, но я радовалась возможности снова видеть дневное светило после суток, проведенных во мгле пасмурных туч. В этот момент вершилось волшебство, и казалось, что все взаправду. Я потерялась где-то посреди лучей солнца и бесконечной синевы его глаз, сводящих с ума все сильнее. Казалось, что невозможно с каждым днем привязываться к человеку все больше и больше, но это было не обо мне. В тот момент, в той лодке, целуя его, ощущая вкус и тепло его губ, я не могла припомнить мгновения в жизни, когда бы чувствовала себя более счастливой. Не сравнимое ни с чем ощущение, когда любимый человек держит тебя в своих руках, нашептывая тебе на ухо одно лишь слово — «любимая». Но, как и всегда бывает в такие моменты, и что в этом есть горького, так это то, что приходится уходить. А дома, в покосившейся ветхой избе встречает мать, которая, в принципе, ненавидит проявления отклонений психики, а ведь любовь к недоступному и есть не более, чем болезнь мозга. Женатый Паша из соседнего подъезда, как объект для любви — норма, а когда чувства протянулись через континенты, уже все, аномалия… Угрюмая, она без лишних слов высыпала передо мной на стол ворох фотографий с озера. Не знаю, кто это сделал, но за мной следили. Она устроила мне разнос, по шкале в десять баллов на все двадцать. Оно и понятно. Быть может, она и любила меня, как человека, но мою протравленную болезнью им душу, на дух не выносила. Она сказала, что я опозорила нашу семью. Что Рай черт знает на сколько лет старше меня, что я не имею права думать о нем, и должна забыть его немедленно. Что она сажает меня под домашний арест и больше никогда не выпустит из дома. Извинившись за то, что стала сплошным разочарованием, сказав, что восемь лет просто так не выбрасываются из жизни, и что теперь, когда мы, наконец, вместе совета и благословения я от нее не попрошу, я просто сбежала из дома в слезах. Бежала я, не помня себя, очень долго, пока не достигла пещеры, в которой мы условились встретиться. — Райогнан! — Со слезами на глазах, слетевшей косынкой с выбившихся из косы волос, я влетела в пещеру и кинулась к нему на грудь. — Никто нас не разлучит. Никогда. Ты — мой смысл жизни. Ты — мое все. Я… Слова потонули в поцелуе, и я проснулась, сызнова жалея, что сделала это. Ошалевшая, безысходная, дурная и полумертвая… Следующая ночь вновь вернула меня в недра той пещеры, к ее выходу. Как раз в тот самый момент, на котором оборвался вчерашний сон. Не обращая внимания на холод его губ, я целовала их, пока до меня не дошло, что вязкость пространства вокруг означает, что я не в мире снов, а в астрале. Словно ужаленная, я отшатнулась. — Владислав. — Ну надо же. Выходит, ты уже совсем потеряла голову, раз начала путать меня со своим смертным, Лариса. — Выражение злобы на его исказившемся яростью лице, на лице Райогнана, ведь он скинул свой привычный облик, заставило меня испытать глубинное чувство неприязни. Не слушая никаких доводов и используя в мой адрес самые бранные и грязные слова, за то, что покинула его так надолго, за то, что в думах о Райогнане забыла о нем окончательно, он насиловал меня прямо в той пещере. Вообще, изнасилование мужем в полной мере не считается изнасилованием, но тогда оно именно таковым и было. Когда все тело чувствует лишь омерзение и отвращение. Я не отвергла его, не устроила скандала и разноса, но лишь потому что он был моим всем, терпел множество месяцев мое безумие, но этот момент вбил между нами клин раздора. И с этого дня я больше никогда не желала видеть Велизара. Он мне был отвратителен, не смотря на то, что сейчас был под воздействием алкоголя, поэтому так и вел себя. И, тем не менее… Сильнее, чем в дни прежних раздоров. Так как в этот раз я еще не умела ненавидеть его раньше. А в следующий раз мир трансцендентных иллюзий отослал меня так далеко и позволил увидеть такое!.. В общем, обо всем по порядку.