За пределами Тьмы Солнце светит ярче

16 января 2013 года. Переместившись домой, я с трудом выдохнула, выброшенная через портал кувырком на землю. В лесу, в котором я впервые охотилась после обращения, была уже глубокая ночь. Время суток в этом мире значительно разнилось с временем мира истинного. Для Ларисы Войницкой клятва обрывалась с заходом солнца и с наступлением ночи. У нас же мир словно долго и упорно подгадывал время. Для меня клятва истекала, когда должна была кончиться эта долгая и полярная ночь жизни без него. Для меня было возможно снова жить и любить с рассветом. Растерев затекшие от обездвиженного состояния ноги (сидеть в клетке посреди какого-то черт знает чего, черного ничто, около двух лет, на что меня обрекла Войницкая с доброй руки, нелегкая задачка, когда нет ни шанса выбраться, пока твой оригинал тебя не выпустит), я встала с земли, оправила на себе белую облегающую тунику без бретелей с открытыми плечами и кружевами на подоле и груди (классика же) и рванула домой на вампирской скорости по ночному лесу, не помня себя и не обращая внимания на красоты ночного леса и на светлячков, притаившихся в траве и светивших равномерным мистическим светом. Ворвавшись в самостоятельно отворившиеся ворота замка и взлетев по лестнице на шестнадцатый, я застыла у двери из красного дерева в состоянии тахикардии сердца, бьющегося так бешено, что его биение ощущалось у горла. Дверь была намертво вмонтирована в стену. Дернув ручку на себя, я поняла, что она ни за что не откроется до рассвета. Тогда, опустившись на пол, я прикоснулась к ней ладонью, вспоминая вечер, когда также сидела здесь, только в истерике, не зная, как сообщить ему, что променяла нашу жизнь на возможность быть Хранителем Архивов. Боже. Две тысячи пятый год. Сколько лун назад это было. По меркам мира истинного семь с лишним. По меркам нашего — семьдесят. С трудом контролируя дыхание и сердцебиение, я услышала его будораживший сознание голос, который не слышала ни рядом, ни в своей голове такое безумное количество времени. — Войти ты, конечно, не можешь, но разговаривать уже никто не запрещает. Ответить я не смогла. Лишь сидела, не убирая руку от двери, размазывая слезы по щекам. — От меня все еще закрыты твои мысли. — Помолчав, продолжил он. — О чем ты думаешь, бабочка?.. — Ничего хитрого. — С трудом выдохнула я. — Обнять бы тебя поскорее и ощутить, что этот кошмар, хотя бы что касается отказа в клятве, закончился. Это были адские сорок шесть дней, Владислав. Все это… Оно сводит меня с ума. Тебя не было рядом, и я дважды чуть не покончила с собой. Эти голоса в голове… Я больше не могу их слушать. Темнобог объявил в открытую свою ненависть ко мне, и я дважды приходила в себя на краю подоконника. Милый, спаси меня. Мой рассудок уничтожен. Пока тебя не было рядом, я тотально саморазрушилась. Только бы увидеть тебя, и все вновь встало бы на свои места. — Если бы таких сущностей, как Темнобог, возможно было бы прикончить, я бы убил его за это. Не убирай руку от двери. Я чувствую твое тепло и энергию. Приди ко мне, возлюбленная. Озари собой этот рассвет. Нет. Молчи. Позволь читать тебе Шекспира. Хватит разговоров об Адель, Аронае и Темнобоге. Это наш час, а не их. Отдохни. Закрой глаза. Представь, что мы сидим не по разные стороны двери, а в поле, встречая рассвет. Так будет проще. Закрыв глаза, под чтение строчек сонетов я легко и просто представила нас в поле посреди желтых колосьев. Слезы катились сами собой, ведь я снова впервые видела его лицо спустя такое количество времени. Сколько еще препятствий преодолеть, чтобы никогда не расставаться?.. Без лишних слов я положила голову своему цыганскому принцу Тьмы, облаченному во все черное, на плечо, когда первые лучи солнца начали прорезать с каждой минутой все более голубеющие выси. Откуда-то издалека доносились слова песни, так гармонирующей с нами и с рассветом. — Она тихо напевает в ночи, Моля об утреннем свете. Она мечтает о том, как всё было между ними, На рассвете они будут свободны. На рассвете мы будем свободны. Золотая пшеница становится нестерпимо яркого цвета. Лучи ударяют прямо в поле, но мы все еще в тени. — Воспоминания преследуют его, Спасая от бесконечной ночи. Она шепчет тепло и нежно: «Пожалуйста, вернись ко мне». В унисон с песней я шепчу ему на ухо: «Пожалуйста, вернись ко мне», коротко и отрывисто припадая губами к его плечу. Солнце по полям приближается все ближе и ближе к нашим босым ногам. — И когда золотое солнце встанет над морем, Забрезжит рассвет, мрак отступит, И мы навеки будем свободны. — Навеки свободны. — Шепчут поля в унисон с музыкой, а солнце, как верный и преданный пес, лижет наши ноги. — Никогда не забывай, что я делала, что говорила, Когда отдала всё — своё сердце и душу… Наступит утро, и я знаю, что мы станем одним целым, Потому что как прежде верю, что ты обо мне помнишь. И Солнце ударило во всю мощь. Своими красными лучами освещая поля и небо, раня глаза, непривычные к солнечному свету, оно озарило две фигуры, сидевшие обнявшись, на небольшом пригорке в поле. Слезы боли от яркости, слезы счастья от окончившегося времени, исполненного боли. На рассвете они стали свободны. Золотое солнце встало над морем, и теперь мы навеки свободны. Стряхнув с себя обрывки видения, я встала на ноги и посмотрела на небо, видневшееся из окон коридора. Рассвет и здесь. Густой и протяжный звук. Штукатурка, вмонтировавшая дверь в стену, постепенно отходила и осыпалась. Затем дверь, будто бы нехотя, скрипнула и приоткрылась. Я рванула ее на себя и замерла. Он стоял по ту сторону порога, я по другую. Мы оба замерли в неподвижности, не сводя взгляда друг с друга. Он выглядел намного изможденнее, нежели раньше, но теперь все было поправимо. Лишь бы касаться шелковистых черных волос, и чувствовать их волну между пальцами. Ощущать губами холод алебастрового цвета щеки и золотой сережки в ухе. Держать эту руку в руке и не отпускать. Я не выдержала первой. Взлетела к нему на руки, скрестив ноги у него на пояснице, пока он вдыхал меня, как голодный зверь, зарывшись носом в ложбинку моей груди. Поправив заколку на его затылке, я коротко и отрывисто поцеловала его в макушку. Ей-богу, в тот момент не хотелось никаких бешеных страстей. Когда мой астральный муж опустил меня на кровать, а я затворила дверь магией, пока он садился рядом, я придвинулась ближе и опустила голову ему на грудь, тяжело и мучительно дыша. — Выстрадала ты, бедняжка. — С болью в глазах он покачал головой и, взяв мои руки в свои, принялся с жаром целовать их. Палец за пальцем. Отдышавшись, я также прильнула губами к его рукам. Сначала пальцы, затем костяшки, запястья и до локтя. Каждый поцелуй с остервенением запечатлевал каждый из сорока шести дней отказа, каждый кирпич проклятой кладки блокировки, которая разлеталась сейчас вдребезги. Сделав передышку, я коротко выдохнула. — Никогда не предлагай мне съездить на водопад. Я их ненавижу, как и бабочек, и этих мерзких, противных маленьких божьих коровок на травинках. Едва я переступила через порог, все те мысли и воспоминания, что сорок шесть дней были недоступны для него, хлынули из моего разума в его. Поэтому он уже знал, почему все это вызывало у меня такой приступ негатива. — И если будем строить беседку для отдыха, она будет каменной, а не кирпичной. К Дьяволу в ад кирпичи. Слышишь, в ад это все! И я снова надолго припала губами к его рукам. — Больше не кидай меня никогда и ни за что. Иначе я точно выйду в окно. Пожалуйста. — Слабым голосом попросила я. — Даже если сама попросишь? — Усмехнулся он. — Прекрати эти шутки. — Я снова была готова разрыдаться. — Никогда, родная. Никогда. — Короткий поцелуй в макушку, и в его успокаивающих объятиях, прямо у него на коленях, я уснула самым счастливым человеком на земле…