За пределами Тьмы Солнце светит ярче

Я заблудилась по пути на небеса. В желании дотянуться до Райогнана и коснуться его я заказала оригинал его автографа. Так глупо и по-фанатски, честное слово, но что ты можешь поделать, когда желание коснуться той вещи, которой касался он, рвет тебе душу в клочья. Так я получила не только автограф. Заказала карточки-промоушен Comic-con-а с материалом, из которого был сшит плащ Владислава в том самом фильме, в культовой сцене бала. Мне доставили кулон forget-me-not в форме серебряного сердца с фотографиями внутри. Фотография слева, демона на плече, Владислава, из той самой сцены бала в том самом плаще и справа, ангела-хранителя, Райогнана, промо-фото из сериала о Востоке. Также мне прибыло и кольцо с символом Ордена Дракона. Стилизованное под женскую руку, однако, то самое, к которому я припадала губами в астрале. Кольцо моего короля… Владелец автографа сказал, что Рай был сердечен и с улыбкой общался с поклонниками. Эта фраза, черт знает почему, выбила из меня дух. Я всю ночь практически не спала. Мне мерещились голубые глаза на фоне неба. Как я ношусь за Раем по театру, а он велит охране меня не подпускать. Как я кормлю Селест морником, потом я и Рай лежим под машиной и разговариваем. Как я говорю его сериальному брату из фильма о Востоке, что жизни без него не мыслю. Как я в поисках его попадаю в какую-то школу, где он выступает на публике на помосте сцены. Как затем я оказываюсь с ним, одетым в зеленую рубашку в клетку (фото в точно такой же рубашке, как и во сне, появилось буквально на следующий день, чем вдвойне довело меня), рядом сидящей на ледяных ступеньках у бассейна у входа в актовый зал. Поцелуй мучительнее любой боли. Тот, который никогда не случится. Снится мне и наша совместная работа над каким-то важным делом по спасению мира. Мы одеты в гидрокостюмы. Как воздух отравлен в самолете, в котором мы находимся, а его рука окунает меня в резервуар с водой, где я начинаю дышать. Тяжесть веса его руки ощущается при пробуждении на шее, и я снова не могу сдержать слез. В следующем сне меня атакует какой-то неизвестный мужчина. Мне снится, что я за ним замужем и беременна от него. Панически я пытаюсь во сне все испортить. Мне удается сделать аборт, испоганить его чувства, превратить нашу жизнь с ним в кошмар. И снова Райогнан. Где-то во льдах и в 2020-х годах. Я проникаю в их дом с Селест, и срабатывает сигнализация. Остальное не припомню, но были и другие сны. Собиралась я на работу, в свой книжный, после такой ночи, исполненной кошмарного треша, в коматозном состоянии, ибо… Вселенная смеется мне в лицо. Ласково приобнимает за плечи и тут же толкает ботинком в спину. Я падаю и лечу в пропасть, а слова звучат в моем мозгу, усиленные в стократ. «Он был очень сердечен. Тих и застенчив. Ему нравилось общаться с людьми. Он им уделял внимание охотно». Несколько простых дежурных фраз, и я уже себе не принадлежу. Ощущение физического контакта, невидимые, но материальные руки держат меня за плечи. Я отмахиваюсь от них, как могу, но они настойчивы. Меня ломает изнутри. Агония боли и танец победы этой невинной прекрасной птицы печали надо мной начинают ломать меня изнутри. В этой извращенной реальности мне через несколько часов вставать на работу. Боль дает два кольца, обхватывает, ласкает. Неврастения душит, обвиваясь вокруг меня. Мне душно. Хочется сорвать шарф с шеи, которого на мне нет. Больно. Уберите эти руки, они ничего не дадут. Чего я вообще ожидала, беседуя с очевидцем? Спокойной реакции? Нет. Она мне даже не снится уже. Внезапно все стало четко и ясно. Хлыст расправляется, чтобы методично ударить меня по позвоночнику. Снова. Я горю. Горю безумно счастливая от того, что падаю. Я стараюсь не думать об этих руках. Они рядом, они душат. Я рыдаю его по имени. Нет. Не зову. Не опечатка. Мне мало места в своей комнате. На своем диване. Хочется включить свет. Ибо в темноте он повсюду. А я хочу, чтобы ушел. Или все же не хочу?.. Два часа до подъема. Я слаба. Желание продолжает пожирать меня. И я то притяну колени к груди и молю, чтобы все закончилось, то снова выламываю руки и ноги и рыдаю его по имени. Я иду на крайние меры… Мой транквилизатор давно отказывается помогать, поэтому я иду к неясному свету кухни. Гляжу на пластинку с таблетками. Понимаю, что хуже не будет. Глотаю три, запивая большим количеством воды. Должно помочь. Должно. Скоро на работу. Я не могу позволить себе роскошь не спать. Я слаба, но мне нужно как-то жить. Получать деньги. Стремиться. Рваться. И выживать. Мир слишком жесток. Мир смеется над тобой, когда ты ломаешься. Я не позволю смеяться надо мной. Лежу двадцать минут. Руки немеют, холодеют, кровь замирает. Я отключаюсь лишь на миг, чтобы встать через десять минут. Я собираюсь как обычный человек. Читаю в автобусе книгу. Я не думаю о нем. Нет. Нет. Нет. Нездоровая привязанность это не обо мне. Я — рациональное зерно этой планеты. Если я не останусь в уме. Тогда кто вообще?.. Нервное истощение подобно лавине, которая накрывает тебя с головой, но лишь тогда, когда ты ей позволяешь. Я не позволю. В книге руки парня главной героини касаются ее. И им обоим больно. Какая ирония. Злые руки сейчас везде и повсюду. Свет автобуса еле позволяет видеть строчки. Стекло окна индевеет. Водитель питерского автобуса, как и всегда, забыл включить печку. Меня морозит от таблеток, я замерзаю в автобусе. Не думать. Не думать. Не думать ни о чем… Я слаба, но готова к рабочему дню. Я себя в этом наивно убеждаю в тот момент, когда стакан падает из рук и разлетается об пол в чертовы дребезги. Я люблю неологизмы. Пусть это вас не смущает. Я в истерике. Стакан дешевый, но я горюю по нему, как по умершему брату, которого никогда у меня не было. На коленях оттираю пол от пролитого и даю себе обещание никогда. Никогда больше так не расклеиваться. Становится тошно. Тремор внутри достигает апогея. Даже три таблетки не в силах справиться с моим состоянием на приличное время. Я выхожу в просторную залу. Радиоприемник надрывисто поет. Я подхожу к кассе сказать: «Добрый день» коллегам. И вдруг узнаю мелодию, тренькающую фоном. Песня группы A-HA — Lifelines. Любимая музыкальная группа Райогнана. Я даже виниловую пластинку их припасла ему в подарок, для поездки в Эдинбург… Вселенная жестока. Она обнимает за плечи, а потом пинает ногой в спину. Сейчас она меня пнула в живот. Я сгибаюсь и почти оседаю на пол, твердя себе: «Только не рыдать». Все это действует на меня намного много много много больше, чем должно было быть. Эхо моего «много» замирает где-то на уровне сердца. Чья-то рука на плече. Сочувствующее лицо. Очередной вопрос: «Все ли со мной в порядке?». Дежурный ответ: «Да конечно. Просто голова закружилась». Очень хорошо скормленная ложь. Все в порядке. Все хорошо. Сковывающие путы крепки. Но единственное, чего, действительно, хочется — это поддаться им. И пребывать в них в темноте и одиночестве. Я — полностью асоциальное существо. Мне нужно одиночество. Слишком много людей в моей голове вьют свои гнезда. Людей, сущностей, бесов. Даже присутствие Темнобога. А я… Просто хочу побыть с собой наедине, когда никто больше не треплется в подкорке, когда голова пронзительно чиста. Прочь из моей головы. Я не скачусь к безумию. Я — рациональное зерно этой планеты. Я себя в этом убеждаю. Но уже почти не верю… Я весьма смутно вспоминаю, как дорабатывала тот день. Мои демоны терзали меня, разрывая на части. Чувства к Раю еще более усугубились после душепродажничества. Раньше я и кроме него находила вдохновение. В фильмах, музыке и иных благах и развлечениях человечества. Сейчас же все, кроме его лица, исчезло для меня и стало постыло. Милый, который никогда не станет моим. Никогда. Никогда. НИКОГДА. С каждым произнесенным «никогда» душу опаляло все сильнее, и все сильнее крыла паника и истерика с головой. РАЙОГНАН! Ночью я вопила в потолок его имя, расшвыривала мебель и подушки. Одна маленькая фишечка имеется в наличии в ритуале продажи души, о коей я раньше не упоминала. Хоть и вырывают демоны или же сам Дьявол кусок из груди, но душа напрямую завязана с ментальностью, поэтому ее отсутствие скашивает разум ко всем чертям. Я выла, скребла пол когтями, била себя по лицу, царапая руки и ноги, драла на себе волосы, каталась по ковру в агонии и корчах. Тщетно. Схождение с ума не давало мне ни Рая, ни покоя. — Рай женился на Селест в замке, в городе Тоскане, А что я? Я все еще… Та… С дырой в кармане… Максимальным прогрессом было получить комментарии на Инстаграм от Эдинбургской Театральной Компании, на которую он работал, одобрение моих комментариев Селест на Фейсбуке, когда я выразила, как мне жаль слышать, что их с мужем истязают кошмарные сновидения по поводу террористических актов, отразившихся на жителях Шотландии, отправившихся в Индонезию. И, да, я лицемерно написала, что каждой ночью молюсь за их с мужем покой. А ведь кроме покоя ее мужу, я ничего не желала, по крайней мере, ей. Разве что вариться в адском котле. Ничего не давало прогресса. До Регенсбурга не дотянешься из Питера. И, увы, не дотянешься и из Эдинбурга, даже если будешь стоять на расстоянии вытянутой руки. Не мой. А я ничья. Любой подкат постороннего на работе я теперь мрачно воспринимала через призму: «Сначала продай душу и заложи жизнь, потом получишь мой номер». Я не понимала, с какого черта люди могут получить что-то, что хотят, палец о палец не ударив, при том, что моя крыша почти съехала, нервы расшатались, психика ушла в запой, душа — напополам в кровавые клочки, от жизни остался кратчайший срок, и при всем этом у меня нет надежды даже пару минут поговорить с Райогнаном. Гнилое, гнилое человечество. Социофобия, мизантропия и ксенофобия провоцировали меня на неадекватные вспышки гнева, утихаемые лишь в моменты, когда снова могу видеть Рая. Тогда я на все начинала реагировать подобно дзен-буддисту. Организм получал выброс допамина от лицезрения объекта поклонения стажем в десять реальных лет, и я переставала быть сукой, всех проклинающей, становясь готовой обнять весь мир на короткое время. Пока действовал допамин, погружая мозг в состояние иллюзорного призрачного счастья, ибо если он тут, даже через экран, значит, рядом. Я стала допаминовой наркоманкой. Я зависела от вспышки гормона, уже ни часа не проводя, чтобы не видеть Рая, не слышать его голос, лишь под который могла уснуть, убаюканная им. А вес кольца и медальона напоминали о том, что он всегда, везде и во всем. Любимый. Любимый моей сумасшедшей, истекающей из-за его полного тактильного и физического отсутствия при тотальном визуальном присутствии кровью души, отвергнувшей все сущее, кроме него. И так часто за это ненавидимый… *** А несколько месяцев спустя судьба столкнула меня с еще одним человеком, из-за которого случилось нечто, оставившее на мне шрамы навсегда. И это не метафора. Девушка со звучным именем Есения из небольшого городка России стала причиной самой эпической платы за магию кровью. Познакомились мы с ней в социальной сети. Тьма внутри меня притянула ко мне любительницу похоронной траурной музыки, поэзии Серебряного века, всей такой на пограничии жизни и смерти. Пообщавшись с месяц со мной, узнав детали и нюансы принципов черной магии, читая форумы колдовства в интернете и с моих слов, она попросила меня взять ее в ученики, как меня когда-то взяла Адель. То, что я не горела идеей познать тайны Тьмы — уже другой вопрос. Но я искренне не понимала ее. Зачем лезть в пекло добровольно? У меня хотя бы выбора не было. Жизнь и оккультизм или смерть. Согласие впустить Тьму в свою жизнь без особой на то причины, мной рассматривалось, как глупый и незрелый поступок, но я приняла ее. Радио Демон.фм в моей голове сообщило мне, что надо бы и наставником побыть, опытом поделиться. Прежде чем начать, по правде, в силу того, что я — человек жалостливый и большой души, я попыталась отговорить Есению от взваливания жизнепожирающего креста на свои плечи на всю жизнь, но она была непреклонна. Тогда я холодно пожала плечами и приступила к стажировке новичка. Если Есении было так плевать на свою жизнь, кто я такая, чтобы останавливать ее от нисхождения на дно, да и какое мне, в принципе, дело?.. Выжженной дотла и распроданной душе не было никакого дела до маленьких жизней маленьких людей. Не Райогнан лезет в черномагическую петлю, и плевать. Немного осваивания рунного алфавита, немного гадания на Таро. Я разжевывала информацию поэтапно, подробно рассказывая, как нужно совершать каждое магическое действие и напутствовала девушке сообщать мне о ходе практики. Не стесняться звонить даже ночью. Я была намного более терпеливым наставником, не давила проклятиями, не материла и не унижала за косяки, в противовес тому, что все это я сама получала от своего учителя, но и, как видимо, зря. Сначала Есения прекратила мне сообщать о ходе выполненных практических заданий, а потом, когда я начала вносить коррективы, потому что ее ошибки стали взваливаться на меня, и за них мне стали прилетать демонические пинки свыше, она и вовсе выдала мне, что благодарить Богов ей лень, откупы носить времени нет, поэтому она будет только делать обряды себе во благо, ничем за это не расплачиваясь. А так как подобное недопустимо, нагоняи от темных сил все равно будут прилетать, но только не на голову неопытного новичка, а на голову наставника, который не в состоянии нормально обучить. Сказав ей, что подобное отношение к магии недопустимо, и что я расплачиваться не желаю, я получила лишь равнодушный ответ о том, что Есении нет никакого дела до моего плохого самочувствия в тяжелые рабочие будни, и она не намерена менять свою стратегию безолаберного отношения к оккультной ответственности. Что ж. Я тоже не была матерью Терезой, долготерпящей и милосердствующей. В тот же день я полезла на форум «Черной магии и рун» в поисках обряда разрыва связи между учеником и учителем, чтобы больше не испытывать головокружение и полуобморочные приступы мигрени из-за косяков Есении. Для разрыва связи, как бы тривиально это ни звучало, не потребовалось никаких особенно хитрых действий. Достаточно было сделать порчу ученику. Раздобыв фото Есении из интернета, открыв гримуар на странице своей любимой «9 говоров», я отчитала текст девять раз. А в конце дня отнесла на перекресток откупом водку, печенье и несколько монет. Ночью мне стало заоблачно плохо. Невидимый жгут удавкой сдавил шею, мешая дышать, так что глаза выдавливало из орбит. Меня трясло крупной дрожью без остановки, а лед и жар ошпаривали меня приливными волнами. — Да в чем дело-то? — Наконец, взорвалась я в пустоту. Мне не замедлили ответить демоны в моей голове, два года назад присланные Адель, чтобы истязать меня и заставить отказаться от Райогнана и Велизара, а ныне служившие мне верой и правдой. — Должок. — Прошипел один из них, наиболее саркастично окатывавший меня шутками в первых числах декабря две тысячи двенадцатого. — Неужели думаешь, что вечно сможешь откупаться печенками да спиртом? Порча — серьезная штука. Нам нужна кровь. Вытащив из стола канцелярский нож, я распахала несколько пальцев глубокими бороздами. Крови было мало, лист, ей расписанный, горел ярко, а с ним вместе прогорела моя надежда на то, что этого будет достаточно. Бесы рассмеялись мне в уши, сказав, что это ничтожная капля из моря, и им нужен серьезный порез, от которого останутся шрамы. Фыркнув и сказав, что ради того, чтобы насолить какой-то Есении, я не намерена себя калечить и, уже готовясь окончить более не интересующий меня разговор, услышала в ответ, как эти низшие твари вновь прибегли к шантажу. Дэнелла Тефенсен, Адель, демоны. Твою мать, да я просто просвечиваю насквозь тем, чем меня можно шантажировать. — Никогда ничего не сделаем без мотивации, Лариса? Ну так вот тебе мотивация. Если в течение двадцати четырех часов не будет достаточно крови, и мы не имеем в виду эти пару капель с порезанных пальцев, можешь попрощаться с Райогнаном. Больше ты его не увидишь никогда. Да что там ты, его семья тоже. Останется только слушать траурную Лакримозу по ночам и выть. Назвать далекую звезду его именем, чтобы он хоть где-то жил вечно. Съездить в Эдинбург к памятнику и разбить о него свой череп от боли. Ты — чересчур совестливая душа. Каково будет всю жизнь жить с грузом того, что любимого человека не стало лишь потому, что ты струсила, боясь причинить себе физическую боль?.. Будешь ли вообще чувствовать себя заслужившей смотреть на него. Так, чтобы от стыда глаза не опускать?.. Или будешь себя убеждать, что это стечение обстоятельств, что ты не виновата, что и магии не существует, а беседы в голове — признак психического расстройства? Надолго ли это тебя спасет, учитывая, что в глубине души ты всегда будешь знать, что это не так и саморазрушаться от чувства вины. А ведь уничтожить твою Вселенную слишком просто, Войницкая. Она вся на одном ките стоит. Выбить из-под тебя этого кита, и ты утонешь, жалобно барахтаясь руками в нигде. Двадцать четыре часа, солнышко наше. И время пошло. Раз. Два. Три… Я всю ночь пыталась рассечь себя до шрамов. Тщетно. Я не могла вдавить нож под кожу так глубоко, чтобы остались рубцы, и дело было не в трусости. Морально я была готова. Если бы меня порезали, я бы ни звука не издала и приняла это смиренно. Но мозг не позволял намеренно своим же рукам причинить себе такую боль. В тщетных попытках нанести себе глубокое повреждение наступило утро двенадцатого августа две тысячи четырнадцатого года. Серое и непроглядное. Уже на несколько часов меньше. Рай. Рай. Прости меня, ибо я ничтожна. Я не могу причинить себе такую боль сама. В чем-то демоны были правы. Я даже в оставшиеся отведенными мне семнадцать часов больше не могла поднять взгляд, чтобы встретиться с ним глазами. Я не считала себя имеющей право даже глядеть на него. Каким ущербным и ничтожным созданием нужно быть, чтобы не смочь оставить на себе пару каких-то жалких шрамов ради жизни того, кого любишь больше всего сущего?.. Я барахталась на глубине черноты в нигде, и это нигде меня поглощало. Словно черный океан, из захвата смертельных волн которого нет спасения, а рука все также неумолимо отказывалась ввести лезвие ножа глубже под кожу. Я полностью выдохлась и посерела лицом и душой. Не было больше сил пытаться нанести себе увечье; время, отведенное на кровавое деяние, сокращалось; душа билась в агонии, чувствуя, что завтра свет любимых глаз может погаснуть навсегда, а тогда зачем мне вообще жизнь?.. Я потеряю самоопределение, потеряю смысл, потеряю себя. Вроде, казалось бы, даже ни разу не виделась с человеком, так чтобы глаза в глаза, а заранее знаешь — не станет его, и тебе на этой планете делать нечего. Дело разрешил звонок Адель, внезапно разрезавший мертвую тишину. — Алло. — Выдохнула я в трубку. Голос предательски дрожал, а слезы текли от бессилия двумя бесконечными ручьями. — Войницкая, ты чего? — Тревожный тон у ведьмы-скрипачки?.. Вот уж новость, так новость. — Я пыталась разорвать связь с учеником. Эта бестолочь, Есения, которая косячила без конца и края, что меня выматывало… А они крови хотят. Не как обычно. Им нужно больше. Я сказала, что не смогу. Они Раю угрожают. У меня сил нет больше. Я не могу поднять на себя руку, но я не отказываюсь платить. Черт. Если бы кто-то меня расхерачил в мясо, я бы даже не пикнула и заткнула язык в задницу. Слезы не проронила. Не возроптала. Но сама не могу. Не могу, понимаешь. Мне стыдно теперь даже смотреть на него. Меня разрывает изнутри. А если что-то случится… — На этих словах меня сорвало, и я утробно разрыдалась в трубку. Помолчав, она изрекла спасительные слова. — У меня сегодня выступление. Там же, где мы познакомились. Театр Оперы и Балета. Приезжай ко мне. В антракт мы решим твою проблему. Возьми с собой перекись, пластырь, терпение и готовься к такой боли, которую не испытывала никогда в жизни. Лезвие я принесу. Останутся три шрама. Не в клочья, не в мясо, конечно, но и не заживут никогда. Уверена, что готова?.. — Ради него хоть в пекло. Плевать на увечья. — Балл за стойкость. Слушай… — Она помолчала. — Знаю. Я много отвратных вещей говорила о твоих слабостях, называла никчемной, но нет в этом героизма. В смысле, в способности причинить себе боль. Героизм в том, чтобы не уметь делать это самой, но пойти на это. Ты хотя бы пытаешься отвечать за свои поступки и не падать духом. Помни, что это важно… — Но откуда ты знаешь об этом? Что это не героизм — разрезать себя? — Все еще подрагивавшим голосом спросила я. — У меня биполярное аффективное расстройство, Лариса. О порезах и склонности к суициду я знаю все. Это не героизм — иметь силу духа, достаточную, чтобы сделать это. Это болезнь. Адель отключилась, а я пошла собираться на выступление скрипачки, обещавшей решить мою проблему тремя взмахами лезвия. Не скажу, что я была готова. Я была мрачнее тучи, и пока ехала до театра меня шатало от нервов и страшно тошнило. Но отступать было некуда. Позади монстр, который если вырвется на волю, он будет пострашнее любых возможных шрамов… *** Представление я смотрела с бельэтажа сквозь пелену тумана, ничего не понимая, сжимая перекись в пальцах все крепче и крепче. Я не хотела, чтобы антракт вообще наступал и, одновременно с этим, ждала его, как манны небесной. В любом случае, так или иначе, он наступил. Почувствовала реальность я только, когда Адель дернула меня за рукав. — Пошли. У нас всего семь минут, а я даже не знаю, как ты отреагируешь. Вдруг в обморок рухнешь, с тебя станется. Что я с телом буду делать потом? Мне на сцену через семь чертовых минут!.. — Слушай. Я приехала, а значит, я готова. Я выдержу. Пошли. Узкая кабинка театрального туалета. Адель обрабатывает лезвие перекисью. Я смотрю на это через пелену полусна и незагубленного кошмара в глубине своей души. Четырехмесячное самоотравление алкоголем по четыре раза в неделю и вены, болевшие настолько, что разогнуть руки было невозможно, не вызывали такого ощущения гадости. Настрого запретив мне смотреть, она присела на корточки возле меня в своем черном обтягивающем платье для выступления, и, удерживая подол моей юбки, полоснула справа трижды. С такой скоростью, что я выдохнуть не успела. Чтобы не особо истерила, она сразу же вложила мне транквилизатор в рот. Но этого, черт возьми, было недостаточно. В соседней кабинке находились люди, и я не могла позволить себе роскошь кричать, но ударила волна боли меня безжалостно, окатив с головы. Я смотрела на бинты, пропитанные кровью, фонтанирующей на пол туалета и не верила, что она моя. На ногу я вообще смотреть боялась. Я никогда серьезно не ранилась, по правде, это было не настолько больно, как переломы конечностей, которые я пережила дважды в жизни… Не смотря на это, на тот момент, организму было плевать на то, что было раньше. На глазах выступили слезы, я рукой зажимала рот, давя крик боли в туалетной кабинке театра, и радуясь лишь тому, что я это вынесла, что теперь они больше не в праве угрожать. Бинты, по-хорошему, лучше было бы сжечь дома, но я попросила Адель выкинуть их в помойку здесь же, ибо тошный запах крови, исходившей от них и от моей ноги, провоцировал меня на рвотные позывы. Мы управились за семь минут, Адель вернулась в зал, на сцену, а я направилась к подружке, уже приготовившей крепкий чай, потому что она знала, что я пережила. Я неистово хотела домой, в постель и забыться крепким сном, но одиночество пугало меня после содеянного. Что я имела? Я ходила по замерзшей речке, балансируя на грани жизни и смерти, я пережила несколько порч, снимая их с Райогнана, я страдала здоровьем, делая ему чистки от негатива, секла пальцы, я чуть не ослепла, не желая перекладывать слепоту на него, я заложила половину души и десять лет жизни, и, в дополнение, на моей ноге теперь красовалось три окровавленных шрама, которые я позволила себе сделать, не издав ни звука, хотя боль была заоблачная, а все, чтобы спасти его от демонической расправы. И пусть я спасла ему жизнь, поставленную под угрозу своим же отказом резаться, и пусть он никогда не узнает об этом, но за одну возможность любить его на расстоянии я платила всем малым, что имела, уже целую декаду лет, сначала в астральном мире, затем — в реальном. А ведь даже если мы увидимся, все это не будет иметь никакого значения. Я, по-прежнему, никто в судьбе моего ирландца. Все распродавшая, ничего не заслуживающая. И в огне этого горького осознания мне гореть вечно… До дома подружки я возвращалась по пеклу через душное метро и залитый солнцем парк. Кровь сочилась через пластырь, а глаза пеленой пота заливала аномальная жара. Мерещились галлюцинации. Жар усиливал мучение, а платье терлось о пластырь подолом, причиняя невыносимую боль. Иссохшее горло неистово саднило, а пробиралась я, хромая, волоком перемещая раненую ногу, но мысленно благодаря Адель за то, чего совершить самой куража бы не хватило. Порезы оказались глубокими. Как и просили темные силы, такие точно не заживут никогда. Побелеют, но окончательно не заживут. Это я уже рассмотрела, лежа на диване, рядом с подружкой, отдыхая от неистовой жары и попивая крепкий чай с сахаром за просмотром «Прикосновения» с Райогнаном. Глядя ему в глаза, я не жалела об увечии ноги. Многие девушки заботятся о своем теле и переживают из-за каждой царапины. А я. А что я? Мне не раздеваться перед мужчиной и не мозолить никому глаза белыми рубцами. Так что, в принципе, я ничего не теряю абсолютно. Могла бы потерять больше, если бы переживала из-за каждой царапины… Шли дни. Сильная боль в ноге постепенно утихала. Перекись стала лучшим другом этих дней, вместе с заживляющими мазями. А когда сошли слои трех засохших болячек полосами, раны перестали цепляться за одежду и причинять боль. Как однажды шутила Адель, я не смела думать о ресторане, вине, устрицах и ночи в отеле с Райогнаном, но все-таки надеялась, что судьба хотя бы немного пожалеет меня, и я заработаю плюс к карме за преодоление собственной слабости. С Есенией после инцидента общаться я и вовсе не желала. Все завидное терпение, с которым я обучала ее магии, ныне лопнуло с треском. Добро бы она была причиной лишь трех шрамов на моей ноге, но она была виной того, что угрожали моему любимому. Одна эта мысль провоцировала ненавидеть ее изо всех сил… Было еще кое-что. Я впервые всерьез задумалась о схождении с поедающей меня стези оккультизма. Я начала регулярно принимать транквилизаторы, и, впервые, пусть и ненадолго, голоса затыкались и давали мне спокойно спать и работать. Конечно, они прорывались, но из приема таблеток я вынесла одно. Магия, голоса — это воздействие на разум, ментальную силу человека, проводимое нервной системой. Если успокаивать нервную систему, гаснут видения, галлюцинации, голоса и все с этим связанное. Моя магическая помощь Адель больше не требовалась, а я такой ценой больше не желала прибегать к помощи темных сил. Моей полуразрушенной душе требовалось незамедлительное лечение, как и разуму. С Велизаром до сих пор отношения были весьма напряженные, и каждой ночью наше общение складывалось в стиле того, как я его описывала в третьей главе «Окольцованной бесом». Обессиленная после кровопотери и издевательства над своим телом, рассеянная из-за приема транквилизаторов, я утеряла возможность делиться с ним силой. Ее не хватало, в принципе, даже на одну меня…