За пределами Тьмы Солнце светит ярче

1723 год от Рождества Христова. Прекрасное утро Венеции, озаренное восходом солнца. Я смотрю на его огненно-красные лучи и пытаюсь скрыть слезы. Мне больно видеть солнце. Оно заставляет вспоминать. Вспоминать, как в подобный этому утренний час один мужчина предложил мне прокатиться на гондоле по венецианскому каналу. Светлый и невыносимо прекрасный. Едва он только взял меня за руку, когда я переступала через бортик, я почувствовала нечто… Что это судьба… Позже мои родители встретились с Риккардо. Все случилось слишком быстро, но я об этом ни капли не жалею. Они договорились о помолвке. Состояние к состоянию. Но было в этом и нечто иное. Лаура Пассери выходила замуж не за старого похотливого богатея, а за мужчину, которого выбрало ее сердце. За мужчину, которого выбрало МОЕ сердце… Но как это всегда и бывает в любой прекрасной истории любви возникает какое-нибудь «но». Мое «но» оказалось для меня фатальным. — Слабый шорох вдоль стен, мягкий бархатный стук, Ваша поступь легка — шаг с мыска на каблук, И подернуты страстью зрачки, словно пленкой мазутной… Той ночью на цыпочках я пробиралась вдоль старинных и давно заброшенных построек, накинув на себя темное платье и пульсирующе огненный плащ. Едва касаясь стен, затаив дыхание, я бежала легкой поступью, стуча каблуками по брусчатке, под сень тени картинной галереи. От бега на лбу выступила испарина. Да еще и нервы шалили, утеряв контроль. Я вошла внутрь. Взгляд мой упал на творения Ренессанса, а затем — на труп мужчины за витринным стеклом… — Любопытство и робость, истома и страх, Сладко кружится пропасть, и стон на губах — Так замрите пред мертвой витриной, где выставлен труп мой. Длинные темные волосы обрамляли худое и бледное лицо, замершее в неподвижности, подверженное слабому воздействию тления. Как завороженная, я замерла, не сводя с него взгляда. Что-то в его внешности отдаленно напоминало мне Риккардо, но лишь отчасти. Он был красив так, словно был венцом творения. И на какое-то застывшее в этой вечности время для меня даже не имело значение, что венец мертв и разлагается. Кто поместил его сюда?.. — Я изрядный танцор — прикоснитесь желаньем, я выйду. Обратите внимание — щеголь, красавец и фат, Лишь слегка потускнел мой камзол, изукрашенный пылью, Да в разомкнутой коже оскалиной кости блестят. Камзол, черный с золотом, прекрасного чудовища, припорошен пылью. Труп здесь хранится уже очень давно. Сама витрина покрылась толстым слоем налета, уготовленного полузаброшенной галерее временем. — На стене молоток — бейте прямо в стекло, И осколков поток рухнет больно и зло, Вы падете без вывертов — ярко, но просто, поверьте. Дребезг треснувшей, жизни хрустальный трезвон, Тризна в горней отчизне, трезво взрезан виссон Я пред Вами, а Вы предо мной — киска, зубки ощерьте. Я не знаю, что правит мной в тот момент. Я обезумела. Сняв со стены, будто бы заранее заготовленный для этого молоток, я ударяю в стекло. Раз, второй третий. Открываются закрытые, быть может, сотни лет до этого глаза. А в разомкнутой плоти лица в ощеренном оскале зияют кости. Он сходит с витрины и делает шаг ко мне, пока я панически отступаю назад. — И оркестр из шести богомолов ударит в литавры, Я сожму Вашу талию в тонких костлявых руках. Первый танец — кадриль, на широких лопатках кентавра, Сорок бешеных па по-над бездной, чье детище — мрак. Молчаливо он протягивает руку в мою сторону. Руку в потертом, но богато и изысканно украшенном камзоле, приглашая на кадриль. Руку, истлевшую, как и большая часть его самого. В глазах цвета ночи отражается бездонный мрак первозданности бытия. А когда холодные руки смыкаются на моей талии, мне и вовсе становится жутко и тошно, и сладко, и гадко. Гадость мешается со все нарастающим возбуждением. Тяжело дыша, я чувствую, как до боли стискивает меня корсет в своих лапах. Зрачки расширяются. Возбуждение начинает танцевать кадриль отдельно от нас в этом тесном и замкнутом пространстве. От меня и мертвеца, схлестнувшихся в танце сорока неистовых па. — За ключицу держитесь — безудержный пляс, Не глядите в замочные скважины глаз, Там, под крышкою черепа, — пыль и сушеные мухи. Я рукой в три кольца обовью Ваш каркас, А затем куртуазно отщелкаю вальс Кастаньетами желтых зубов возле Вашего нежного уха. На мгновение я осмеливаюсь поднять взгляд и погрузиться в архаическую бездну обсидиана. И напрасно. Это мгновение исполняется первозданным страхом. Мне кажется, что я смотрю в глазницы черепа, давно истлевшего, и вижу там прах высушенных мух и иные подарки от смерти. Танец напоминает безумие и вопль утопающего, пока я дергаюсь, точно кукла-марионетка в жестоких руках. — Что Вы вздрогнули, детка — не Армагеддон. Это яростный рев похотливых валторн В честь одной безвозвратно погибшей, хоть юной, особы. И не вздумайте дернуть крест-накрест рукой: Вам же нравится пропасть — так рвитесь за мной, Будет бал в любострастии ложа из приторной сдобы. Словно все демоны Гойи взирают со дна этих глазниц. Моя рука неосознанно дергается, чтобы осенить себя крестным знамением, а мертвец лишь прикладывает палец к губам и качает головой, неодобрительно улыбаясь. Он молчалив. За весь кадриль он не произнес ни слова. — Плошки с беличьим жиром во мраке призывно мерцают, Канделябры свихнувшейся, пряной, развратной любви. Шаг с карниза, рывок на асфальт, где червем отмокает Прах решенья бороться с вакхическим пульсом в крови. Бледные пальцы касаются моей шеи, и я начинаю чувствовать ток крови и ее пульсацию в ямке на шее с такой силой, словно звук был искусственно усилен в сотни раз. Мурашки бегают по коже, череп сладостно и гнусно давит от желания. В этом танце жизни и смерти жизнь тянет обратиться к тлену, чтобы познать его, а смерти нравится биение сердца живого человека. Ее привлекает не испорченное ее гнилыми касаниями. — Треск разорванной ткани, бесстыдная мгла В обнаженной нирване схлестнулись тела, Шорох кожистых крыл — нас баюкают ангелы ночи. Диким хмелем обвейся и стыло смотри, Как звезда эдельвейса раскрылась внутри, Как вибрирует в плеске соития мой позвоночник. Мертвый владелец галереи картин молчалив. Сначала он скидывает с меня плащ, а затем в клочья рвет мое платье, исследуя руками каждый трепещущий участок. Я забываю, как дышать, пока властные пальцы, не избежавшие процесса тления и распада, врываются в мой рот, заставляя вскрикнуть. Его изогнутый позвоночник. Моя утраченная девственность и кровь на полу венецианской галереи. Звуки музыки кадриля все еще режут слух, пока его руки гуляют по моему телу, причиняя ощущения касаний раскаленных металлический лезвий. --… Выпестовывай сладость мучительной влажной волны. Звезды рушатся вбок, лик ощерен и зверообразен, Время взорвано зверем и взрезана кровля спины… --… Я люблю безоглядно врастать в прежде чуждое тело. Полночь, руки внутри, скоро сердце под пальцами брызнет, Я пленен сладострастьем полета на осколке взорвавшейся жизни! Его руки внутри меня причиняют нестерпимую боль, массируя и натягивая не зажившее. Со слезами на глазах я подгибаю ноги под себя, но он с силой все также зловеще ухмыляясь, разводит мои колени, продолжая пытку, заставляя истошно кричать от боли, вцепившись в его руки ногтями до царапин. Танцы закончены. А мои муки — новое развлечение мертвеца, чей лик, словно из сна, из древней сказки, само олицетворение одержимости и безумия. И я уже знаю его имя. Его зовут Велизар. Стон боли. Тело не выдерживает натиска, изливаясь горячим и мокрым огнем в полусгнившие ладони. Вел… Я кричу его имя, вся изогнувшись, а демоны пляшут вокруг нас. Танцуют, наблюдая за двумя телами, свившимися в комок похоти и удовлетворения. А затем я просыпаюсь. И все бы ничего, да вот следом за этим появляется в моей жизни копия этого мертвого мужчины из сна, толкнувшего меня на некрофилическую похоть. И представляется он именем Велизара… Как вскоре выяснится, невинности у меня уже не окажется, что позволяет поставить под сомнение иллюзорность мира снов… *** Три месяца спустя. Маски всегда означают ложь в каком-то смысле. Ложь от начала до конца. Клятва любить кого-то вечно. От момента первого визуального контакта и до окончания своего жизненного цикла. А если сердце велит любить двоих, какую клятву тогда приносить? Я не знаю. Риккардо и Велизар — сын Иезавель, две части меня самой, и ничему, и никому этого не изменить. Здесь, на Маскараде, в Венеции, царит сплошная фальшь и обман. А в танцах под масками все не те, кем являются на самом деле, но в этом и есть глубинная суть смысла. За золотом мы скрываем порочность потрепанных низменными желаниями душ, корысть, стремление достичь своего, даже шагая по головам. У каждого свой грех. Мой заключается в том, что я полюбила двоих мужчин. Риккардо и Велизара (иногда он предпочитает, чтобы его называли Велиаром). Риккардо — богатый мира сего. Велизар — всего лишь сущность, занявшая тело бедняка, демон ночи и ее воцарения. В безумном треугольнике тел и душ я не могу принять выбор, хоть я, Лаура Пассери, и девушка из высшего общества. Риккардо пригласил меня на танец. Его золотой камзол в золотом зале хоть и слепит глаза, но он естественен. Хоть он и под маской, но я узнаю его без труда. Как можно не узнать этого светлого и невинного ангела?.. Он самой своей сутью отражает красоту и непорочность. Он прекрасен. А его небесные глаза — смысл моей жизни. Но вот. Реверанс и поворот вокруг себя. И я уже в руках Велиара, помощника Сатаны и демона лжи. Его темные волосы падают ему на лицо, а серьга горит золотым отблеском в ухе, его черные глаза будто венец творения Вселенной. Он — моя неудержимая похоть и вожделение. Будто бы всегда так и было. Безумный треугольник. Нас троих. И кажется, что никто из них обоих не против другого. — Пассери, ты когда-нибудь сделаешь выбор? — Зачем, когда я могу обладать обоими? — Я слегка улыбнулась и присела в реверансе, оправив зеленое бархатное платье. После нескольких бокалов красного вина я не совсем владела собой. Взгляд с поволокой смотрел на одного из мужчин моей жизни с любовью и вожделением. Опьянение прекрасно. Все чувства острее. Но, в то же время, ноги подкашиваются и взять себя под контроль невыносимо. Сложно даже подняться, не то, что танцевать, но я танцевала. Две темные пряди ниспадали на его лицо. — Велизар. — Я коснулась его щеки рукой. — Осторожно, Лаура, Риккардо наблюдает. — В его глазах плещется через край лукавый огонь. — Пусть. Вы оба должны знать, что я никогда не была готова сделать выбор. Вы оба — мое все. Неужели сложно понять? — Нет. Но ты же знаешь, что твой отец считает это аморальным? — Пусть будет так. Он ничего о нас не знает. Он надеется, что я выйду однажды за Риккардо. Потому что у меня есть приданое. И у него. А ты — тварь без роду и племени. У нас с тобой нет будущего. — Тогда почему ты еще не приняла решение? — Потому что вы — центр моей Вселенной. Ты сейчас весь в черном. Это противоречит этикету… Зал собора пестрил и искрил красками золота и бургундского вина наравне с изумрудными цветами. Ничего прекраснее этого невозможно было отыскать на белом свете… *** …Кроме спальни на троих. — Господи, какая же ты испорченная. — Риккардо расстегнул пуговицы моей сорочки и сорвал ее с меня. — Милый, милый. Ты станешь моим мужем, ты должен привыкнуть. — Оканчивая фразу, я занялась его рубашкой. — А он что? — Ты для жизни. Он для удовольствия. — Я страстно поцеловала Риккардо, гладя его по обнаженной груди. Велизар взял меня крепко в захват сзади, гладя по ягодицам, и демонически усмехнулся. — Если бы мы выдали Пассери за ее деяния, ее бы уже сожгли на костре. Дикое Средневековье. — Никто не узнает. Я обещал. Она испорчена, но не заслужила смерти. В этой белоснежной постели творился столь яростный разврат, что любая инквизиция приговорила бы меня к сожжению. Но я была пьяна и опьянена. Я позволяла владеть собой обоим. Как в танце, так и в постели. Жизнь за жизнью, судьба за судьбою. Мрак и свет заполонили меня. Я никогда не смогла бы сделать выбор. Но судьба сделала его за меня… *** Когда Риккардо погиб в 1725 году, волей ужасающих обстоятельств, всю вину списали на меня. Не знаю, что послужило причиной смерти. Как он умер. А отец отрекся от меня. Я оказалась на улице, даже не имея возможности проводить несостоявшегося мужа в последний путь. Я любила играть на скрипке. Теперь это был единственный способ заработать деньги… Низменная тварь. Я была уверена, что во всем этом была вина Велизара. Он не желал делить меня ни с кем. Ледяная рябь венецианского канала, и слезы на моих глазах. Я играю самозабвенно, не в силах забыть Риккардо. На Венецию спускаются сумерки. И тогда появляется он. Я кидаюсь на него, не в силах позабыть обиды. — Ты. Это ты его убил. Он должен был стать моим мужем! — Как бы ты ни хотела переложить вину на кого-то более гнусного и гнилого, спешу тебя заверить, — это не я. — Он силой остановил мои кулаки, бьющие его прямо в грудь одним жестом. — Докажи. Я вижу когти, вцепляющиеся в мое белое платье. Он — не человек. Он — зверь. Но он — все, что у меня осталось. Около канала никого нет. Ночь спустилась внезапно, скрывая все его деяния относительно меня. Гнусная, демоническая тварь. Я ненавижу тебя и презираю. И люблю. Он поднимает голову. Его губы и клыки в крови. В моей. — Ты толкаешь меня в нечистоты. — Еле слышно шепчу я. — Ты в них давно и без моего участия. В галерею тебя притянула тяга к гнили и испорченности, Пассери. Все, что поможет тебе пережить смерть Риккардо, это психиатрическая больница. Сдавайся сама, добровольно. — Он положил руки мне на плечи. Руки, которые я стряхнула, ощущая лишь омерзение после каждой физической близости с ним, не имея представления, ради чего все еще позволяла ему творить с собой подобное. — С удовольствием, если это будет значить, что тебя больше не будет в моей жизни. *** Ни клыков, ни крови, ни когтей. Только одежда психически больной. Даже это не помогает забыться. Ничто. Я смотрю на других сумасшедших и не в силах понять, что делаю здесь с сохранным интеллектом. Пытаюсь пережить горе или отречение от семьи. Велизар свел меня с ума, а крики, безумные вопли Мунка, в коридоре только донимают и без того одержимый разум. В этой жизни нет счастья, нет места покою. И не будет. Сколько бы я ни пыталась получить Риккардо, я получаю только безумие от Велизара, который лицом ни дать, ни взять отражает своего солнечного двойника. Человека, который должен был стать моим мужем. Но не стал, потому что умер, а меня обвинили в том, чего я не совершала… Семья отреклась, а имя навеки теперь опорочено обвинением в убийстве самого дорогого человека. Что осталось у Лауры Пассери, которая некогда имела все? А ничего у нее не осталось… Я беру ножницы со стола, кем-то нерадиво оставленные в психушке, и всаживаю их себе в горло. Прямо в сонную артерию. Достойный конец. Крики медсестер и докторов. Но поздно. Все кончено. Хоть я и знаю, что реинкарнация воскресит меня еще не раз, но жизнь Лауры Пассери окончена здесь и сейчас. Со всей ее грязью и мучениями. Забавно. Впервые выбор сделала я сама. Умираю потому что убила себя, а не потому что это сделал кто-то еще. Потому что так захотела я сама… Кровь стекает с оседающего на пол и с каждой секундой слабеющего тела. Сознание расплывается в крупных черных точках. До следующей реинкарнации. Потому что эта история не имеет ни начала, ни конца… —…Мне в руки вновь взять бы скрипку, Поехать к тебе, дорогая. С семнадцатого века, Венеция, я скучаю…