Минусовые

Чанёль догадывается, что между Кёнсу и Ким Чонином что-то есть. Когда эти двое пересекаются в коридоре, воздух густеет, а Чонин обжигает Кёнсу взглядом, криво ухмыляется, щурится по-кошачьи, но ничего не говорит. Идет дальше, но обязательно оборачивается прежде, чем свернуть за угол. Чонин из тех, кого зовут мудаками, но любят за их животный магнетизм. Иногда дурное, жестокое, порочное оказывается неумолимо притягательным. Чонин – вершина университетской иерархии и ее дно одновременно. Он – красота и уродство. О нем говорят разное. Чанёль слышал как хорошее, так и плохое. Чанёль боится, что Чонин испортит Кёнсу, испачкает или сломает. Но Кёнсу не портится, не пачкается и не ломается. Он словно существует отдельно от Чонина. От мира, в котором есть Чонин. Потому что жаркие волны, густой воздух и цепкие взгляды не касаются Кёнсу. Он видит их, чувствует, но выносит за скобки, словно разбросанные вещи Чанёля. И все-таки Кёнсу приятно. Приятно, когда Чонин затаскивает его в маленькую кладовку под лестницей, прижимает к стене и целует. Он целуется жадно, настойчиво, но Кёнсу почти не отвечает, едва приоткрывая рот. Только позволяет Чонину выпустить свою рубашку из брюк и скользнуть под нее ладонями, оглаживая спину. Чонин тяжело дышит Кёнсу в шею, до боли сжимает кожу у него на боках и хочет прикусить ключицу сквозь тонкую ткань, но – нельзя. До с самого начала четко проложил границу между «можно» и «только попробуй». О, Чонин хочет попробовать, но Кёнсу он хочет больше. Взять силой – возбуждающе, но До невозможно взять без согласия. Можно повалить его на кучу мешков с тряпьем в углу, спустить брюки, смять ладонями бледные ягодицы, войти в него, не утруждая себя натягиванием презерватива, и оттрахать до звезд перед глазами, но тогда от Кёнсу ничего не останется. Просто тело. Кёнсу – это глаза, которые смотрят испытующе и чуть насмешливо. Кёнсу – это осанка и размеренный шаг. Кёнсу – это Кёнсу. Чонин трижды проклял себя, когда взглянул на этого парня. Трижды проклял, когда впервые затащил в кладовку и попытался поцеловать. Потому что Кёнсу оказался сильнее. Потому что он позволяет, а Чонин – принимает то, что ему разрешают взять. - Можно? - хрипло спрашивает Чонин, опуская руку на ремень брюк До. - Да. Чонин опускается на колени, расстегивает чужие брюки, спускает трусы. Кёнсу не возбужден, но под умелыми касаниями Кима его член поднимается. Чонин мягко обхватывает его, двигает рукой медленно, легко касается языком головки. Ладонь у него горячая, сильная, и Кёнсу хочется стонать. Он не может не дать ничего взамен, поэтому не сдерживается: стонет тихо, но протяжно, подаваясь бедрами вперед. Чонин коротко рычит и скользит вдоль его члена губами, берет так глубоко, как может. Ласкает пальцами яички, легко сжимает их и жадно ловит стоны Кёнсу. Кёнсу запускает пальцы в волосы Чонина, задает темп, дышит чаще и кончает, закусив губу. Чонин еще долго облизывает его член, пока Кёнсу не отстраняется. До натягивает брюки, заправляет рубашку, пропускает волосы через пальцы – все должно быть в порядке. Чонин садится на мешки и наблюдает за ним в свете тусклой маленькой лампочки под потолком. Сейчас Ким не похож ни на мудака, ни на хорошего парня, ни на человека с разбитым сердцем. Он только усмехается, поглаживая свой возбужденный член сквозь джинсы. - Ты похотливая сучка, - ухмыляется он. - Мне было очень приятно сегодня, - спокойно говорит Кёнсу, промокая салфеткой лицо. И Чонин давится собственной ухмылкой. Кёнсу снова оказывается сильней. Он уходит, а Чонин долго и яростно дрочит, стараясь не думать, каким острым оказывается очередное разочарование: он может отсосать До Кёнсу сотню раз, но большего он не получит никогда. Вот и всё, что между ними есть.