Мы были узники на шаре скромном

      — Ухура, привет, — Джим подсаживается к ней в столовой, пользуясь тем, что Спок пропускает приём пищи в научном, и немного морщится: ступня до сих пор побаливает после этих мелких засранцев, не пожелавших принять дар. — Как делишки?       — Капитан…       — Джим. Мы же не на смене.       — Джим, я не хочу быть грубой, — она демонстративно кладёт вилку на стол, прекращая есть свой такой весь полезный салат, — но я вижу, что тебе что-то нужно, поэтому давай мы сразу перейдём к делу.       На что он вообще рассчитывал? Это же Ухура, мисс «У меня нет времени на эту вашу молодость» и «Я, конечно, давно не говорила на этих пятистах диалектах, но сейчас заговорю на них, как на родном». Последнее, вообще-то, иногда бесило.       — Ладно, раз ты сегодня серьёзная, — сдаётся Кирк. — Ты знаешь, что такое тʼхиʼла?       Конечно, Джим знает, что это, и без ксенолингвистов высшего уровня, превосходных специалистов и мастеров своего дела, как любит повторять Спок.       — Зачем тебе это, Джим?       Но ему нужно знать, на что рассчитывает Нийота, прежде чем сломать ей жизнь. Быть может, это излишне мелодраматично, однако в Джиме всегда было слишком много эмпатии, даже к соп… Сопернице? Вот уж приплыли.       — Услышал, что это вулканский термин.       Ну нет, Нийота, ты не получишь ни толики обратной информации. Женщины слишком прозорливы в этих делах.       — Почему не спросишь у Спока? — прищуривается Ухура.       — Как будто эта скрытная задница расскажет мне.       М-да, аргументы у него слабые, но уж лучше Джим до последнего будет играть дурачка, чем выдаст все карты. Никто не относится всерьёз к дуракам за карточным столом.       — Ну же, Нийота, иначе я буду ходить за ним и обзывать тʼхиʼлой.       Ухура прочищает горло, явно не готовая к такому повороту событий. А должна была бы — не первый день на одном корабле.       — У вулканцев это означает «друг, любовник и/или брат», — Джим одним укусом уничтожает свой блинчик и пялится на неё, с трудом сдерживающуюся от того, чтобы закатить глаза, — но есть некоторые диалекты, в которых это означает только что-то одно.       — Воу, — притворно удивляется Кирк, потому что он не удивлён и потому что, даже не знай он эту информацию прежде, ксенолингвистика не удивила бы его по-настоящему. — Это типа соулмейт?*       — Приблизительно. Вижу, ты удовлетворил своё любопытство.       — Ага.       Он собирает пальцем вытекший джем с тарелки и смачно его облизывает, раздражая бедную Ухуру ещё больше.       — Тогда вы с ним типа тʼхиʼлы?       Нийота едва заметно краснеет — с её-то цветом кожи — и опускает глаза, но в следующий момент уже выглядит, как будто снова собрана. Вот оно.       — Нет, Джим. — Поучительным тоном отвечает она, и Кирк чует, что сейчас начнутся объяснения «для самых маленьких». — Не все вулканцы находят свой тʼхиʼла, потому что это не так просто…       — Да они ж живут сотни лет! — И он не притворяется, вскидывая руки и строя скептическое лицо.       — Твои доводы не изменят статистику. — Она загорается возможностью поспорить на тему, в которой разбирается лучше всех в ближайшие пару парсек. — Найти тʼхиʼла не так легко. Сам подумай, каково это — найти того, чей разум идеально будет подходить твоему? 80% населения Земли не находит такого, а ведь это не единственное условие. Подсознания тоже должны сочетаться, что почти нереально и без первого условия. Это сложно, Джим.       — А что, если Спок всё же найдёт своего? — Наконец абсолютно серьёзно спрашивает он.       Ухура складывает руки на стол и выдыхает. Её челюсть напрягается и линия губ становится тяжелее. Ей не нравится этот разговор, но она собирается ответить.       — Мы со Споком заключили договор… Если он встретит своего тʼхиʼла, он не станет вступать с ним в связь.       — Что за бред вообще? — Вспыхивает Джим. Неужели этот… Спок собирается променять его, своего тʼхиʼла, на простую Ухуру? То есть она, конечно, ксенолингвист высшего уровня и всё такое, на что у Спока, поди, кинк, но она не его тʼхиʼла, так в чём смысл?!       — Это не бред. — Ухура аж вся подбирается, оскорблённая таким отношением. Кто ещё здесь должен оскорбляться? — Спок не хочет устанавливать связь с тʼхиʼла, чтобы уменьшить вероятность потери контроля над собой. Чтобы человеческая половина не взяла верх над ним, — дополняет Ухура, чтоб уж наверняка дошло. — И я надеюсь на твою зрелость в этом вопросе.       — Да не буду я его дразнить, успокойся, — он надеется, что не помрачнел слишком заметно снаружи, потому что внутри — внутри у него органы падают в одну кучу. — Просто удовлетворил своё любопытство. — Повторяет Джим её слова, фирменно подмигивает ей и встаёт со своим подносом, наконец оставляя девушку нормально поесть.       У Джима не хватает сил обрадоваться тому, что сознания — и подсознания — его и Спока идеально подходят друг другу, потому что, как бы то ни было, Спок уже выбрал отказаться от него.       Славно, и что теперь он должен делать со своим ненужным сердцем? ***       Джим спокойно переживает утрату смысла жизни и доброй половины своей души, оставшись один на один с бесцельностью своего существования. Сначала он был сыном своего отца, потом — тʼхиʼла Спока, а что ему осталось теперь? И «спокойно», потому что он сейчас не в погоне где-нибудь на Кроносе, а тихо убивается саурианским бренди.       Однако Боунс — не Боунс, если не почувствует, что где-то в мире есть один Джим Кирк, которого нужно лечить. Он появляется на пороге не так уж внезапно и не то, чтобы его присутствие нежелательно, но иногда Джим надеется погрустить один.       — Прости за опоздание, — говорит МакКой, и Кирк почти смеётся, потому что его сюда нихрена не звали, а он всё равно был уверен, что его сейчас ждут. А если и не ждут, то нужен в любом случае. Наверное, в этом отличие лучшего друга от друга.       — Что это ты пьёшь?       — Остатки того саурианского бренди, что мы взяли на Тасусе.       — Боже, ты что, ослепнуть хочешь? Это пойло под запретом, — Боунс корчит такое лицо, будто сообщает что-то, чего сам Джим не знает. «Удиви чем другим, Боунс». — А вот это я нашёл в шкафчике у Чехова.       «И этим не удивил, — думает Кирк, — слышал я, как ты берёшь и пойло, и Чехова, и что там ещё ты взял». С одной стороны, ему не очень-то хотелось это слышать, но с другой, Паша с его стонами не оставил ему выбора. Ну и, стоит признаться, у него тогда слегка встал, кхм, так сказать, привстал, но об этом лучше не думать и Боунсу не рассказывать.       — Я хотел порадовать тебя чем-то на день рождения.       — Он через пару дней и мне на него плевать.       Ему было достаточно годовщины смерти отца для драмы в этот день, без всех этих тупых рациональных вулканцев с их разбивающей сердца логикой.       — Боооже, чудесно, — тянет Боунс, пробуя виски, и Джиму, чёрт возьми, и эти звуки знакомы. В последнее время личной жизни МакКоя в его собственной — «неличной» вообще — жизни стало слишком много.       Они долго смотрят друг другу в глаза, что было бы крайне по-гейски для двух друзей, если бы они не спасали друг друга десятки раз. Боунс вздыхает и выпивает ещё. Джим повторяет за ним.       — Ты знаешь, зачем ты здесь.       Он знает. Но профессиональные амбиции — не всё в жизни человека. Он может быть крутым капитаном хоть дважды, может успокаивать свою совесть самопожертвованиями, но ему не уйти от одиночества. Даже у Боунса, угрюмого мужика с растоптанным сердцем, появился Паша, а он всё ещё одинок. Невероятный успех для самого обаятельного засранца на этом корабле.       — Ты говорил с ним?       Соли на его сердце Боунсу, видимо, мало, так что он ещё и перчит.       — О чём?       — Об этой херне.       — Нет, с Ухурой говорил, — он делает ещё один глоток.       — Ты что, — а вот и старый-добрый МакКой, — совсем из ума выжил?       Джим весело хмыкает в одну секунду, но в другую он снова выглядит разбитым.       — Всего лишь узнал, что ей известно. И узнал достаточно, чтобы бросить любую свою затею, так что не ругайся на меня.       — Что ещё ты там узнал?       Что ж, по крайней мере он всё ещё способен заинтересовать Боунса.       — Что у них уговор: Ухура остаётся с ним на пон-фарр, а он не бросает её ради тʼхиʼла.       — Я думал, это важно для вулканцев.       — Для вулканцев важна только собственная логичная задница.       — Звучит, как тост.       Боунс с особым удовольствием пьёт за это, хотя по сути пьёт против. Такая конструкция есть? Ладно, Джим только что её изобрёл.       — То есть у гоблина всё сошлось. — Будто сам себе, говорит МакКой. — Захапал себе подружку и держит тебя подальше, чтобы с ума не сойти.       М-да, иногда Джим забывает, что Спок, Чехов и он — не единственные умные особи на Энтерпрайзе. Что в командующий состав и главы отделов не берут тех, кто не знает, куда ударить молотком.**       — Так что мне остаётся держаться в стороне и ждать их вулканских детишек. А они будут зелёные или чёрные?       — Во-первых, зелёные, — авторитетно заверяет Боунс, — а во-вторых, это не выход. Быть может, я злой, но ты мог бы уволить Ухуру. Или Спока, что я советую с гораздо большей настойчивостью.       Джим усмехается. Слава этой Вселенной, что среди несущихся световых годов, миллионы звёзд, оставленных позади, в каждой галактике сохраняется хоть одна постоянная вещь — нелюбовь Боунса к Споку.       — Спасибо, Боунс. — Кирк сжимает его плечо одной рукой, а второй вновь подносит стакан к губам.       — Не-не, тормози, кэптин, — отбирает стакан МакКой, — после смены продолжишь.       Джиму остаётся только горестно вздохнуть, потому что друг прав.       — Сохраним день рождения в тайне?       — Ты меня знаешь. Я нем, как рыба.       К слову, эта рыба самая разговорчивая в жизни Кирка. ***       Спок ожидал именно такой реакции. К слову, это одна из тех вещей, что убедили его предложить лейтенанту Ухуре место своего партнёра — предсказуемость в 80,3% случаев, в отличие от Джеймса Т. Кирка. Но и у капитана есть свои плюсы. К примеру, он кричит на него в 9 раз меньше.       Акустические волны перестают приносить неудобство его чувствительному слуховому аппарату, и Спок позволяет себе снова начать слушать, не без опаски.       Ухура вздыхает, успокаивается, выплеснув эмоции, и складывает руки на груди, что является знаком готовности к продуктивной беседе.       — А как же пон-фарр, Спок?       — Не стоит беспокоиться об этом, однако спасибо за заботу, Нийота, я ценю это.       Девушка закатывает глаза.       — Ты и при расставании будешь говорить так, словно зачитываешь диссертацию?       — Я лишь желаю выказать тебе свою благодарность за неоценимый опыт, полученный в ходе наших близких отношений.       — Оставь меня.       — Ты уверена, что…       — Спок. — В её глазах стоят слёзы, и Спок знает, что многие земные мужчины не выдерживают этого, но он вулканец. — Оставь меня сейчас, или я закричу.       — Как пожелаешь, Нийота.       Спока огорчает сразу несколько вещей: он заставил Нийоту грустить, оставляет Звёздный флот и оставляет Джима, но среди этого рациональнее остановиться на удовлетворении тем, что Нийота так и не спросила о причине будущей отставки коммандера. Ему бы пришлось ответить, однако это не принесло бы успокоения Нийоте и, помимо этого, доставило бы проблему Джиму в лице выше упомянутой лейтенанта Ухуры.       Нийота догоняет его уже на базе и пытается отдать кулон, но это то немногое, что он может оставить ей после себя, поэтому обратно подарок он не принимает. Она целует его, и ментальные щиты вулканца даже не дрожат. В силу своего происхождения она делала это достаточно часто — у Спока было время, чтобы укрепить их. ***       Боунс и так не чувствует себя в безопасности в этом куске — хорошо, большом куске — металла, а тут просто чёртов комок металла, что висит прямо в космосе. Тем не менее, теперь достаточно пары ласковых поцелуев юного навигатора, чтобы заставить его ступить на эту сплавленную воедино груду всего подряд.       — Представляешь, что у них есть!.. — Воодушевляется Паша, стоит им ступить на искусственную планету.       — Погоди, Паша, — обрывает его МакКой, видя, как драматично Ухура догоняет Спока. Он уже предчувствует сцену, которая, возможно, поможет его другу. — Я догоню тебя.       — Ладно.       Он не опускает голову или взгляд, как обычно это делают расстроенные люди, а поджимает губы и округляет глаза — это его попытка не выдать расстроенности, которую Леонард давно заметил. Потом он поднимет настроение юноши, но сейчас есть кое-что немного важнее.       МакКой дожидается, когда Ухура, поцеловав Спока, удалится, и подходит к гоблину. Пускай она поцеловала его, он со своим жизненным опытом видит, что всё у них катится в тартарары.       — Ну и что ты сделал?       По-хорошему, ему бы выведать информацию для Джима, но кто он такой, чтобы отказать себе в злорадствовании?       — Типичный редуктивный вопрос, доктор.       «Я сейчас редуктивно затолкаю твои уши в твой череп», — это проглатывает МакКой, а говорит он:       — Знаешь, если земная девчонка говорит, что дело не в тебе… Дело определённо в тебе.       Что ж, он провалил собственную миссию по добыче информации, зато поставил остроухого на место. А ещё к его энсину уже приклеилась какая-то ш… штурман, наверное. Она в форме Звёздного флота и наверняка подбивала клинья прежде. Боунс знает, что у Паши много поклонников, которых он даже не замечает за любовью к науке и широкой спиной доктора, но одно дело — знать, а другое — видеть, верно? Как говорят у него на родине, дай самозванцу оседлать своего жеребца один раз, и он влезет без спроса во второй.       Подходя, Леонард слышит, что Паша всё ещё болтает о местных развлечениях, и бесстыже вклинивается в разговор своим: «Покажешь мне?»       Чехов затыкается сначала, удивлённый, но затем обыкновенно радостный кивает головой — не каждый день «Lyonechka» хочет заняться с ним тем, что он любит больше всего.       Ладно, не считая секса.       Чтобы лучше дошло, Леонард кладёт руку на поясницу своему парню и подталкивает его в сторону от «штурмана». Паша вздрагивает под его ладонью, но послушно уходит, вежливо помахав собеседнице рукой на прощание.       — Lyonechka, ты же не хотел, чтобы кто-нибудь узнал. — Говорит он, когда мужчина так и не убирает свою руку.       — Возможно, я нашёл слишком много минусов в таком положении вещей. Пойдём.       Паша заставляет его перепробовать все здешние автоматы и даже вытаскивает в парк, чтобы отдохнуть. Конечно, Леонард жалуется на каждом из них, причём каждый раз по разным причинам. Что поделать, годы ненависти ко всему неживому развили в нём фантазию именно в этом направлении. Но когда они наконец устраиваются в парке, а Паша сопит на его груди, он больше не жалуется.       Оказывается, Леонард уже и забыл, каким обезоруживающим может быть чьё-то присутствие рядом. Или это никогда не было настолько ярко для него. ***       — Мистер Спок.       — Капитан.       Спок никогда не был излишне разговорчивым, но сейчас он тише обычного. Наверное, как и Джим. Наверное, Джиму нужно рассказать ему о своём решении, о том, что Спок станет капитаном, пообещать ещё встречу на Земле или Глизе.       — Я подумал…       — Может быть…       Они смотрят друг на друга — слишком долго для Джима, который периодически сползает глазами на губы вулканца. В этом лифте всегда было так тесно?       — Нет, прошу.       — Капитан, после вас. Я настаиваю.       «Настаивает он, сексуальный придурок».       — После этой миссии нам нужно поговорить. Я должен буду кое-что сказать. — Интригует Кирк вместо того, чтобы рассказать об уходе сейчас. Он знает, что проявляет малодушие, но в этом лифте, кажется, действительно слишком мало места для ссоры, которая не должна окончиться жарким человеческим сексом.       — Мне тоже есть, чем поделиться.       Что ж, они два сапога пара. Снова. По этой простой причине Джима гнёт от желания рассказать всё Споку и заявить, какой он тупой и на что толкает и без того потерянного Джима, но вместо этого он выдаёт лишь неуверенное: «Мы отличная команда, да?»       — Полагаю, что так.       Впервые напряжение между ними не сексуальное, и от этого Джиму грустнее, чем от мысли об уходе из Флота.       «Вулканский ты дурак». Но Джим любит. И Джим отпускает. ***       И Джим отпускает. Так отпускает, что не знает, жив ли Спок, пока он сам идёт к Энтерпрайзу с предательницей — конечно, предательницей, ещё бы он это не понял — по одну руку и Чеховым — по другую. Ему вообще чертовски повезло, что он не остался один. Вдвойне повезло, что он с Чеховым. У него в глазах та же тревога за любимого человека, что съедает капитана изнутри. Может, узнай Джим, что Спок точно мёртв, он бы сел вот здесь, у сраной ёлки, и скончался бы от обезвоживания, но где-то на этой планете вулканец всё ещё может ждать его. Целый экипаж всё ещё может ждать его.       Кирк смотрит на Чехова и замечает трагично изломанные брови. Он кладёт руку на его плечо и притягивает к своему боку.       — Паша, — говорит он вполголоса, — Боунса одним падением в капсуле не убьёшь. Однажды он пришил себе палец в полевых условиях.       Паша слабо, но искренне улыбается.       — Это неправда, кэптин.       — Но он мог бы! Давай же, мы оба его знаем. Он неубиваемый какой-то.       От разговора Джиму самому становится легче, и он решает, что продолжит эту бесцельную болтовню.       — Ты молодец, вырастил в Боунсе героизм.       — Я?       — Конечно. Раньше он нёсся в мед. отсек, а теперь — защищать корабль голыми руками. Он бы не был таким безрассудным, не будь на нём тебя.       — Это было в нём и раньше, кэптин. — Скромно улыбается юноша.       Они молчат некоторое время, думая о тех, кого мечтают найти живыми.       — Коммандер тоже, сэр. Тоже «неубиваемый какой-то». — Серьёзно кивает Павел, и Кирк впервые замечает, что ему уже 22. — Вулканцы сильнее людей. Если Лёня жив, то коммандер Спок тоже.       Джим тепло смотрит на него с этим покровительственным выражением лица «Я капитан и люблю тебя, *вставьте имя любого члена экипажа*, как родного», которое он совершенно не контролирует. Всё же Паша слишком умный для своего возраста.       — Давай ускоримся. Чем быстрее доберёмся до корабля, тем быстрее найдём наших.       В долгом пути Джима поддерживают воспоминания о касаниях и улыбках вулканца. ***       — Спок! — Буквально орёт капитан. Его возлюбленный ранен, но жив, и Паша рад за капитана, но напряжение не отпускает его, пока Скотти не телепортирует его доктора.       — Лёнечка… — тихо выдыхает юноша.       Конечно, ему хочется подбежать, вытереть кровь и обнять покрепче, чтобы больше ни в какой капсуле никуда не улетел. Но, конечно, у Лёни находится занятие, так сказать, не отходя от кассы. Он лишь успевает поймать обеспокоенно рыщущими глазами Пашу, кивнуть ему, мол, «Я в порядке», и вот он уже лечит коммандера, пока капитан кудахчет над ним и едва не признаётся в любви. Честно признаться, ему даже неловко смотреть на них вместе, словно это не должно быть увидено кем-либо вообще. И по Лёне со Скотти он видит, что не он один чувствует себя лишним.       — Капитан, бросьте все силы на поиски команды.       — Для этого мне рядом нужен Спок.       Паша не знает, почему они не могут быть вместе, но и без этого ему делается горько. Наверное, капитан и сам не замечает, но он касается тактильного телепата всё то время, что Лёнечка спасает ему жизнь с помощью старого барахла и своих рук по большей части. Конечно, спасает, у него всегда получается, Паша не сомневается в своём парне, только ему не говорит.       Он наблюдает за всем из дальнего угла, но даже отсюда видит, что капитан едва не целует мистера Спока, стоит Лёне закончить с ним. Наверное, этого не замечает один лишь коммандер.       Паша не двигается с места (что ооочень сложно), когда его доктор поднимается и вытирает кровь с носа. Такой красивый и такой живой, что Паша рвано выдыхает, наконец осознав, что всё позади. Не всё всё, но та часть, где он не знает, жив ли Лёня — точно.       Мужчина поднимает на него взгляд и выдыхает точно так же. Наверное, это и есть любовь, впервые в жизни думает Паша. Когда вы невероятно разные снаружи, но внутри оказываетесь похожи до чёртиков, как капитан и коммандер. Как он и Лёня.       Они срываются и идут друг навстречу другу одновременно, поэтому встречаются где-то на середине и с первого раза идеально вписываются один в другого. Паша только успевает открыть рот, а Лёня уже дарит ему глубокий поцелуй, солёный от пота и горький от ожидания.       — Moi horoshiyi…       — Я чуть с ума не сошёл, — шепчет ему в губы мужчина.       Паша закрывает глаза покрепче и запоминает этот момент — первый раз, когда Лёня говорит ему что-то нежное. Но он знает, что не последний. Его подбородок на широкой груди, подбородок Лёни — на его макушке, он обнимает его за талию, так крепко, что одна рука лежит на другой, а Пашины ладони держат плечи мужчины изо всех сил. Он бы остался так на несколько лет, но сегодня с них причитается ещё пара героических подвигов. ***       Конечно, это Спок. Это всегда Спок. Именно он вытаскивает его из лап смерти и затаскивает на борт. Где-то радуется Боунс, а у Джима слишком звенит в ушах, чтобы оценить сей редкий момент.       Кирк падает на какую-то панель, всё тело, наверное, саднит, но он как обычно ничерта не чувствует, будучи под адреналином. Джим с трудом, но фокусирует взгляд на Споке и видит неприкрытое волнение за него, простого человека. Как Спок собирается жить с этим?       Джим невесело ухмыляется и говорит так, чтобы услышал его только вулканец:       — Что бы я делал без тебя, Спок.       Ради ответного выражения лица Спока стоило побывать на грани жизни и смерти ещё раз. Ради него стоило однажды умереть в инженерном отсеке. ***       «Там лейтенант Ухура, капитан», — мерзко повторяется в его голове. «Я подарил ей маячок, чтобы знать, где найти её», — Джим корчится от этих воспоминаний — искажённых, но правдивых.       — Я такой весь логичный, а моя подружка самая горячая и умная!       Джим понимает, как глупо себя ведёт, когда его слова тонут в тишине комнаты, никому не нужные. Он упирает руки в боки и опускает голову на грудь. Завтра у него встреча с адмиралом Пэрис, а значит сегодня — последний день для него в качестве капитана USS Enterprise. Его последний шанс рассказать обо всём Споку.       В конце концов, они не дети, а Джим — не слабак. Он переживал куда большее дерьмо.       «Нужно только придумать, как начать, а дальше оно само пойдёт», — думает Джим, шагая по коридору к комнате коммандера. Но начать — огромная проблема в любом деле. С каким настроением лучше к нему подойти? Сразу расстроенным?       «Ох, Спок, мне нужно кое-что рассказать…»       Или ему лучше притвориться, будто он случайно оказался под его дверью?       «Ого, Спок, надо же, ты живёшь здесь, как новый капитан!»       Или будет уместнее сохранить свой невозмутимый образ?       «О, Спок, привет, ты меня любишь, а я — тебя, но ты мудак, так что я сливаюсь, хах».       Внезапно вулканец выворачивает из-за угла, и они едва не сталкиваются напротив его комнаты.       — О, Спок, привет, ты…       Как хорошо, что он заткнулся. Как плохо, что Спок смотрит на него выжидающе.       — …идёшь в свою комнату, да?       — Да, капитан. — В его руке падд, и Кирк не сомневается, что он собирается писать отчёт. Маньяк.       — А я к тебе. Мы ведь обещали разговор друг другу, верно?       — Я рад, что ты помнишь об этом, Джим.       — Впустишь? — Кивает он на дверь.       — Непременно.       Джим заходит внутрь и видит то же, что и обычно, то же, что есть в каждом когда-либо принадлежавшем вулканцу помещении: огромное количество ничего. Спок стремится сделать всё вокруг безликим, словно ушей для доказательства его происхождения недостаточно. И всё же для Кирка недостаточно, потому что наперекор всему он видит человеческое начало в Споке. Если он скажет это вслух, его ударят?       — Я начну, если ты не возражаешь.       — Как тебе угодно, Джим.       Спок указывает ему на стул за небольшим столом, сам садится напротив и складывает руки на колени, как монашка. «Ничего нового», — его внутренний Кирк закатывает глаза.       — Завтра я должен встретиться с адмиралом Пэрис по поводу моей должности.       — Что-то случилось, Джим?       Он знает: лицо Спока выглядит участливым вовсе не из вежливости, что случается редко и только с ним, Кирком. Можно было бы позволить своему сердцу повестись, но разум наконец завоёвывает внимание Джима и подсказывает, что сейчас совсем не то время.       — Да. Ну, нет. — Тут же исправляется он. — Я подал прошение о должности вице-адмирала. И мне бы хотелось видеть тебя новым капитаном Энтерпрайза, Спок. — Джим делает паузу, но та оказывается настолько неловкой, что он добавляет: — Никто не заслуживает этого так, как ты.       Стоит отдать вулканцу должное: он берёт себя в руки в течение одной секунды, но мужчина всё равно замечает растерянность на его лице, прежде чем та прячется за вулканским контролем.       — Капитан… Джим, могу я узнать причину твоего ухода?       Кирк усмехается. Ему правда смешно от всей этой драмы вокруг. Он качает головой, хочет молча уйти, не рассказывать Споку, что он не тупой и всё равно однажды прознал бы обо всём. Но Спок заслуживает объяснения.       — Ты уже знаешь её. — Поднимает голову Джим и кивает, подтверждая собственные слова, с поджатыми губами. — Ты и Ухура — не единственные на корабле, кто знает, что такое тʼхиʼла.       Он не может ничего поделать со злостью, что охватывает его. Не рассказать ему о таком, когда Джим с ума по нему сходит! Целовать его украдкой в один момент и строить кислую мину — в другой. «Зелёнокровный гоблин!» — поддерживает Боунс в его голове.       — И уж точно не последние, кто может отличить просто касание от вулканского поцелуя.       Спок деловито наклоняет голову. Ну началось…       — Не уверен, что понимаю тебя, Джим.       Он ведь просто не может без этого театра, да? Интересно, это у него в мать?       — Лжец. — Джим отводит распахнутые глаза в сторону и хмурит брови, словно поверить не может, что вулканец ещё и сопротивляется.       — Ты обвиняешь меня в неискренности с тобой?       — Я обвиняю тебя в трусости, Спок. Я говорил с Ухурой о вашем плане «Не замечать Джима до последнего».       Вау, оказывается, признавать это вслух ещё болезненней.       — Уверяю тебя, когда мы составляли соглашение, никто из нас не предполагал, что ты являешься моим… — Спок трусливо смолкает.       — Ну? Скажи это, Спок!       — Моим тʼхиʼла.       Джим думал — мечтал, идиот — о том, как ласково это будет звучать из уст Спока, но на деле — сухая формальность. Всего лишь факт, который перестанет тревожить вулканские нервы, как только Джим свалит.       — Как ты умудряешься быть таким вулканским и тупым одновременно?       — То, что ты перешёл на личности, Джим, означает…       — Что я чертовски расстроен, браво, Спок! — Он подаётся вперёд, ударяя по хлипкому столу. — Когда ты вообще планировал рассказать мне о том, что я твоя судьба, между своими отчётами?       Губы Спока приоткрываются, а брови больше не хмурятся — он выглядит так, словно пытается решить, дать ему волю чувствам сейчас или нет. «Словно», потому что Джим знает, что этот хрен не может контролировать их рядом с ним. И пусть все Ухуры во Вселенной подавятся своими кулонами.       — Я не планировал.       Ух ты, кажется, Джим ставит новый рекорд по количеству испытанной боли в единицу времени. Как он вообще должен был бороться с этим упрямством? Никак. Потому он и отказывается от корабля.       — Что же ты творишь, упрямец. Почему не дашь мне шанс?       Спесь наконец покидает тело Джима, и волей-неволей он расслабляется, бездумно протягивает руку к вулканцу, готовый положить её на зеленоватую ладонь.       — Спок…       Он останавливает себя, как только касается кисти кончиками пальцев, и это заслуживает восхищения, потому что отнимает у него невероятное количество сил.       — Спок…       Но Джим не может удержаться и не провести пальцами по ней вверх и вниз, совсем невесомо, не желая пугать.       Спок не реагирует. Спок смотрит на него и… ждёт? Что ж, они оба заслужили хотя бы вулканских ласк. По правде, Джим заслужил гораздо больше, конечно, но на безрыбье…       Он рискует: берёт кисть вулканца во вторую руку, переворачивает её ладонью вверх и поднимает глаза на него вновь. Спок смотрит на него так, что Джим теперь знает наверняка — он полностью в его власти. Что ж, Джиму есть что показать, кое-что из того, чего — сто процентов — стеснялась Ухура.       Мужчина проводит пальцем от запястья до чувствительного местечка между средним и безымянным и слегка массирует его буквально пару секунд, после чего гладит средний палец сбоку, ненастойчиво и совершенно не пошло. Да, он так умеет. Джим заканчивает свой путь, соединяя кончики их средних пальцев и поднимая взгляд на Спока.       Конечно, лицо вулканца не меняется, но дыхание и пульс — тут Спок не может или не хочет себя контролировать.       Джим смелеет: гладит все пальцы разом, пару раз позволяет себе надавить сильнее прежнего и сам шумно выдыхает. Вулканские пальцы такие длинные и мощные, словно это пять маленьких Споков, что вообще странно, но сейчас заводит. Он выпускает короткий, но рваный выдох, так что теперь точно понятно, что не один Спок здесь распалён. На самом деле, у человека уже наполовину встал, и это почти так же странно, как та саурианская порнушка, которую они с Боунсом достали в Академии. Отличается лишь тем, что Джим чувствует себя частью чего-то сакрального.       Джим подносит ладонь к своим губам, не отрывая взгляда от Спока. Тот следит за своей кистью, заворожённый и абсолютно точно — пускай и по-вулкански — возбуждённый. Он медленно приближается к линиям на ладони, желая распалить Спока ещё сильнее, и наконец целует его ладонь коротко и сухо, но позволяя своему дыханию разогреть её. Ему бы хотелось проучить вулканскую занозу в своей заднице, но Джим не удерживается и целует его ладонь ещё — чуть ближе к пальцам, и ещё — у самого их основания. Он ведёт губами жадно, поднимается к кончику среднего пальца снова, целует его, сжимая остальные пальцы в своей руке. Своими пальцами он разводит пальцы Спока, опускает их к самому основанию, буквально держит вулканца раскрытым перед собой, массирует ямки между его охренительными вулканскими пальцами и целует кончик каждого из них, не отрывая взгляда от глаз напротив. Спок смотрит в ответ, так бесстыже для человека, но, видимо, нормально для вулканца, и как же это чертовски горячо для ксенофила Джеймса Кирка. Именно взгляд Спока заставляет его коротко лизнуть вершину указательного, на пробу. И он готов поклясться, чёрные глаза заволокло пеленой, когда он сделал это. Как и его собственные.       Джим складывает чужие пальцы в вулканском приветствии и ведёт языком от кончика среднего пальца к ложбинке, наслаждаясь тёплой кожей. Не член, так пальцы, да? С ними можно сделать примерно то же в случае вулканской физиологии. Поэтому Джим возвращает кисть в положение ладонью вниз. Он позволяет указательному пальцу подушечкой проехаться до самого корня его языка, что ощущается сексуальней некоторых его полноценных трахов.       Жарко. Как же здесь жарко. Что случилось с системой климатконтроля?       Ему сносит голову, всякие опасения остаются где-то в сторонке, их сейчас было бы чертовски сложно найти. Джим обхватывает палец губами и всасывает. Это ощущается охренительно, и он сосёт, без смущения разглядывая позеленевшие щёки вулканца. Сегодня он будет стонать, обещает себе Кирк.       Он буквально снимается головой с пальца, красуясь, показывая, как выгодно выглядят его губы, когда между ними зажато что-то длинное. Мужчина и сам не замечает, но они сидят едва ли не нос к носу теперь. Он низко стонет, осознавая, что и сейчас не сдержится.       — Поцелуй меня, — выдыхает Джим в губы Спока, и вулканец подаётся вперёд — поддаётся ему.       Спок целуется слишком нежно — Джиму нравятся сильные поцелуи с мужчинами, когда можно отбросить все осторожности и забыться. Ничего, он научит его этому, позволит ему отпустить свою вулканскую силу, потому что он не хрупкая подружка, он выдержит.       Джим заставляет его бороться с собой за первенство, сталкиваясь языками, используя слабые места врага — центр языка у Джима и кромка зубов у Спока, — сжимая руки друг друга до сладких судорог, пока Спок не разгоняется и не становится достаточно яростным, чтобы Джим усмехнулся сам себе и отдал ему первенство. Вот теперь Спок целует его идеально.       Мужчина ведёт ногтями по ладони и ловит «ох» зацелованными губами. Божечки, он может заставить его кончить, не прикасаясь к члену. Самое то для их первого раза.       Джим разрывает поцелуй, потому что ему, в отличие от вулканца, нужно дышать почаще, чтобы выжить, но и трёх секунд не проходит, а в его рту уже указательный и средний. Он сосёт их теперь гораздо увереннее и от того жадно, одна его рука давит на центр зелёной ладони, вторая — гладит запястье. Почти сразу же Джим захватывает ещё и безымянный, только после этого он чувствует себя хоть как-то заполненным для того, чтобы попробовать кончить со Споком, не прикасаясь к члену.       Наконец пальцы Спока давят на его язык сами. Джим позволяет себе глухо простонать, потому что это невероятно. Что ещё невероятней — левая рука Спока, которая ложится на его щёку. Он трогает его своими пальцами, спускается ими на подбородок и поднимается, чтобы прикоснуться к губам там, где они соединяются с пальцами его правой руки. Спок явно чувствует всё гораздо острее Джима, потому что он выдыхает через раскрытый рот и прищуривается, такой невероятно сексуальный в своём любопытстве. Впрочем, у Джима всегда стояло на умных мужчин.       Джиму хорошо, Споку хорошо, в комнате душно, а этого всё ещё мало. Джим сосёт ещё усердней, хотя правильней будет сказать «принимает ещё старательней», потому что вулканец теперь сам толкается пальцами в его рот так, как ему нравится, а руки человека падают на его предплечье. Это сложно, но Джим всё равно держится и не закатывает глаза, чтобы запомнить каждую напряжённую черту лица Спока, чтобы запомнить его вялую осанку в эти минуты, чтобы запомнить его вздохи.       Он понимает, что Спок близко, когда тот закусывает губу, и собирается взять всё от этого зрелища. Но у Спока на него другие планы. Джим не замечает, как это происходит — два пальца уже лежат на его виске и подбородке, и вулканец устанавливает ментальную связь.       Сначала Джиму приходится зажмуриться, потому что свет ранит роговицу, но чудом он привыкает к этому, ему кажется, что он открывает глаза, но на деле всё вокруг просто бесконечно белое, закрывай он глаза или не закрывай. Он ничего не видит, но чувствует, что ему хорошо. Не как во время оргазма, а как если бы у этого оргазма не было конца и неприятного послевкусия. Как будто он может остаться здесь навсегда и наслаждаться этим ощущением, будто кто-то ведёт его в гору, которая никогда не кончится. Как же хорошо здесь и обволакивающе ярко…       Джим обнаруживает себя лицом в столе, ощущая руку в волосах.       — Что это было? — бормочет он в поверхность. Это его слюни, что ли?       — Слияние разумов.       — И чей разум я видел?       — Наш общий.       Джим поднимает голову и теперь знает, что она кружится.       — У нас он есть?       Спок может пытаться казаться зазнайкой сколько угодно, но это не прокатывает, пока его губы зацелованы, волосы растрёпаны, а рука гладит светлую макушку.       — Появился 35,54 секунд назад, Джим.       — Классно… — ляпает тот.       Однако большего и не надо. Не надо теперь искать правильные слова, ведь что бы ни испытывал Джим, Спок чувствует это.       — А теперь давай повторим, только с твоим членом. ***       — Я думала, ты собирался закончить отчёт.       Если быть откровенным, Спок закончил много дел прошлой ночью и этим днём, но все они касались Джима и человеческих ухаживаний. Хотя он и правда пытался закончить отчёт.       — Да, но посчитал, что будет куда приятнее пообщаться с тобой.       После дня рождения Джима Спок расскажет ей, что остаётся не просто так, и объяснит, почему они не могут восстановить их романтические отношения. Возможно, ему также придётся объяснять, почему ему не требуется передаривать кулон Джиму и преимущества ментальной связи.       — Удивительно романтично.       Нийота демонстративно вертит кулон в пальцах, и Спок понимает, что разговор должен произойти так скоро, как это возможно, а сейчас ему следует вести нейтральную линию общения.       Вулканец встречается глазами с доктором МакКоем, который имеет склонность давать советы по просьбам и без оных. Похоже, проанализировав детали в поведении вулканца, доктор делает вывод, что тому сейчас пригодится его помощь, но вместо этого его лицо принимает выражение, как это называет Джим, «Нет уж, придурок, теперь сам выкарабкивайся» и удаляется к Чехову.       Как бы то ни было, любые потуги человеческой половины вулканца на переживания и панику потеряли свой вес прошлой ночью, когда он воссоединился со своим тʼхиʼла. ***       — А вы знали, что скотч придумала одна старушка из России? Нет?       — Павел.       — Да, Лёнь?       — Мне твои уши нравятся, но я тебе их сейчас оторву. ***       — Я слышал про посла Спока. Об этом ты хотел поговорить в турболифте?       — И да, и нет.       Что ж, похоже, он уже научил своего вулканца дурному — двояким фразам, например.       — Встреча с адмиралом Пэрис прошла удачно?       Можно ли считать удачным отказ от поста вице-адмирала?       — И да, и нет.       Спок улыбается ему глазами — это не его фантазии, ясно? — и Джим улыбается ему губами в ответ. Он не может дождаться, чтобы прижаться ими к коже вулканца. Он не может осознать, что ему это наконец позволено.       Он не может поверить, что они наконец по-настоящему нашли друг друга. ***       — Паша!       Леонард почти не слышит себя из-за громкой музыки.       — Нахватался всё-таки у этой Джейлы, — говорит он сам себе и возводит очи к небесам. По крайней мере, они с Пашей оба любят Депеш мод.       Но не на такой же, мать его, громкости!       Мужчина понижает громкость колонок до 5%, и Паша сразу же выскакивает из комнаты с паяльником.       — С ума сошёл? Хочешь со слуховым аппаратом гонять?       — И я скучал.       Этого русского гения не проведёшь. В каждом маккоевском «Какого чёрта ты творишь?», «Мне-то не заливай» и «Убери эту хрень!» он слышит подлинные «Я забочусь о тебе», «Я приглядываю за тобой» и «Я люблю тебя». Другой бы с ним не выдержал, а этот уже который год и не жалуется.       Паша обнимает его и утыкается носом в заворот кожанки, от которой — Леонард знает не понаслышке — у него едва слюни не текут. Все русские заводятся от взрослых мужчин с крепким характером?       — Паяльник-то выключил?       — …Нет.       — Убери эту хрень!       — Я шучу! Выключил. — Паша отрывается от него и улыбается, чтобы в следующий момент снять кожанку с широких плеч. — Как заседание? Когда вылет?       — Слишком скоро.       — Я буду скучать по этому месту.       — Но по кораблю ты скучаешь больше.       — Это правда, — улыбается Паша. — Хочешь посмотреть, что я сделал с тем погнутым паддом?       — Хочу узнать, растянут ли ты ещё с утра или мне нужно запастись терпением.       Паша оторопевает.       — Uh ty. Ladno.       Его щёки уже загораются, а глаза влажно блестят. Ему как всегда нужно совсем немного хозяйской руки, чтобы завестись.       И, в конце концов, не только Паша здесь умеет шокировать. Он, может быть, и гений, но хозяин здесь всё ещё Lyonechka.       — Lyonechka, я тоже тебя…       — Я знаю, Паша. Знаю.