Мы были узники на шаре скромном

      — Ну и что вы забыли в этом отсеке, энсин? Вы же навигатор.       — Извините, сэр…       — Да не передо мной извиняйтесь, а перед своим организмом. Такими темпами он очень быстро истощится.       — Просто мистер Скотт…       Опять мистер Скотт. Что ж ему не сидится у себя в инженерном без Чехова? С каких пор он променял компьютеризированных друзей на живых энсинов? Конкретно на одного очаровательного энсина, чьего совершеннолетия ждёт доктор МакКой.       — Опять мистер Скотт. — Не удерживается Леонард. — Хотя это не моё дело, но вам не стоит позволять мистеру Скотту злоупотреблять вашими умственными способностями.       — Хорошо, сэр.       Чехов пытается звучать нейтрально, а на его лице написано сразу так много эмоций, что МакКою не удаётся прочитать ни одну. Что же, по крайней мере, краснеет он, как и раньше.       — Я поговорю с мистером Скоттом о вас. — Говорит он и сам не знает, зачем ему это нужно.       Как бы то ни было, поговорить с ним МакКой не успевает — его вызывают в инженерный отсек, и чуйка подсказывает ему, что это не для очередного запоя со Скоттом.       Чуйка не подводит — в толпе, расступающейся перед ним, Леонард обнаруживает лежащего на полу Пашу, который прижимает руку к груди, как побитый щенок — лапку, с зажмуренными глазами и сжатыми в белую полосу губами.       — Что произошло? — спрашивает доктор, опускаясь на колени около энсина.       — Трос руки бракованный, — отвечает Скотти, наблюдая, как МакКой фиксирует руку Чехова, — оборвался, когда Пашка проверял ядро.       Инженер выглядит бледным и пристыженным, и потому у Боунса не получается найти в себе силы, чтобы ещё сильнее надавить на него. Вместо этого он берёт юношу на руки, игнорируя его болезненный стон. Зато его пульс это не игнорирует — Боунс по-настоящему переживает из-за мелкой травмы.       Уже в отсеке Леонард делает укол гипоспрея, загоняя в энсина лошадиную дозу кальция и заставляя его кости срастись. Это больно — он знает, насколько это больно, — поэтому доктор вместо того, чтобы нагружать организм обезболивающим, кладёт сухой лёд на лоб мальчишки и берёт его здоровую руку в свою, пока тот воет, ощущая, как срастающиеся кости двигают мышцы изнутри.       — Всего минуту, Паша, — уговаривает мужчина и прижимается губами к его острому уху. — Это не продлится дольше, я обещаю.       Наверное, он ответил бы: «Я верю, доктор» или «Как скажете, сэр», а лучше: «Спасибо, Лео», если бы он мог вымолвить что-нибудь и его ладонь не сжимала ладонь Боунса так сильно.       Когда обещанная минута страданий кончается, энсин не сразу понимает, что это произошло, и сначала на пробу открывает один глаз, всё ещё жмурясь, а затем и второй, постепенно расслабляясь. Он долго выдыхает, его ладонь наконец сжимает ладонь доктора не бессознательно, от того мягче, и пальцы уже поглаживают тыльную сторону руки, хотя дыхание после выброса адреналина всё ещё восстанавливается. МакКой и сам не замечает, как выдыхает, но замечает, как вздрагивает мальчишка. Потому что мужчина выдохнул ему в ухо. Потому что он наклонён к нему непозволительно близко, их тела непозволительно близко и лица непозволительно близко.       Непозволительно близко для 17-летнего мальчишки и мужчины средних лет.       Поэтому Леонард за секунду умудряется встать с кровати и схватить сфигмоманометр. Зачем? Пригодится.       — Садись. — Командует он.       Юный Чехов смущён резкими переменами в поведении доктора, поэтому слушается его беспрекословно. Как там говорится: не спорь с психом? Вот и правильно. МакКой планирует сделать всё быстро, когда хватает Павла за руку, чтобы измерить его давление. Он не планирует замедление работы своего мозга от этого диссонанса: запястье тоньше, чем он ожидал, а кожа — нежнее. Наверное, это потому, что энсину 17, а он чёртов педофил.       Боунс наконец берёт себя в руки и подносит сфигмоманометр к тыльной стороне сгиба локтя — одному из самых чувствительных мест на теле человека.       — Давление повышенное, конечно, — начинает он, — но это нормально с таким количеством адреналина в крови. Избегай активной деятельности ближайшие 2 часа.       — А почему у вас давление повышенное, доктор?       Только теперь Леонард обращает внимание на пальцы юноши, прижимающиеся к его «чувствительному месту».       Он разрывает прикосновение, и сожаления не заставляют ждать себя. Ему нужно увести разговор в какую угодно сторону, лишь бы не обсуждать, почему же Чехов заставляет его пульс учащаться, а зрачки — расшириться.       — Потому что врач — это неспокойная профессия, Чехов. — Отвечает Боунс, раскладывая инструменты по местам. — То принимаешь роды у ромуланок, то сращиваешь кости неугомонным энсинам. Павел, — мальчишка всё ещё лежит на кушетке и не сводит с него глаз, — скажи честно, что ты забыл в инженерном отсеке? Зачем ты проводишь там все выходные и оставляешь там всё своё здоровье?       «Зачем я спрашиваю это?»       — Мне нравится работать с мистером Скоттом, доктор, — словно оправдываясь, отвечает юноша, от чего Боунс чувствует себя неуютно, — он многому меня научил…       «Спорим, я бы научил тебя большему?» — зло шипит голос в голове.       — Ты увидел, чем может кончаться это обучение.       — О нет, я просто хотел проверить распределение нагрузок в ядрах, а механическая рука, на которой я поднимался, оказалась неисправна, Скотти ни в чём не виноват.       МакКой замирает.       — Скотти?       — Oi…       — То есть вы у Скотти не просто механике учитесь?       — Если честно, — щёки юноши загораются, — мы стали довольно близки…       Он болван, какой же он болван. Какого чёрта он сидел? Зачем отрицал? Чего он ждал? Того, что Пашу всему научит Скотти? С чего он вообще решил, что невинность Паши по праву принадлежит ему?       Леонард наступает себе на глотку.       — Не волнуйся, Паша.       Мальчишка аж садится от такого обращения.       — Я сохраню ваши отношения в тайне.       Он немного сводит брови, выглядя потерянным.       — Зачем?       — Ты хочешь, чтобы все трубили об этом?       Навряд ли Чехов позёр, ведь так? Леонард бы в жизни не подумал, что он может иметь наклонности к душевному эксгибиционизму. Это как если бы Джим пришёл к нему и сказал, что он хранит себя для той единственной.       — О… нашей дружбе?       Ох. Дружба. Точно. У людей не всегда случаются романтические отношения с маленькими милыми энсинами. «Нормальные люди дружат с ними, МакКой», — журит себя доктор.       — Ну да. — Невпопад отвечает он.       — Я думаю, Скотти… мистер Скотт не расстроится, если об этом станет широко известно, сэр.       Паша выглядит растерянно, будто не понимает, к чему ведёт мужчина, но всё равно согласен вестись.       — Хорошо. — Он заминается. — Отправляйся к себе в каюту и отдыхай.       Конечно же, Чехов не спорит. Он просто встаёт, выглядя таким же запутавшимся, как и минуту назад, идёт на выход.       — И, энсин, — окликивает Леонард мальчишку и не может решить, нужно ли вложить всю ту нежность и заботу, что плещется в нём, или это будет слишком, потому выдаёт нейтральное: — сократите количество посещений инженерного отсека, серьёзно.       Паша — впервые на памяти доктора — опускает голову, о чём-то напряжённо думает, а потом выдаёт:       — Мне ведь 18 через месяц.       Пульс МакКоя вновь выходит за пределы нормы. ***       Паша давно бы привык к последствиям сочетания его любознательности и его возраста. Он бы привык к снисходительному отношению старших товарищей, испытывающих непонятную тягу к его кудрям. Он бы привык к насмешкам преподавателей в его сторону до первой контрольной. Привык бы он и к тому, что его не берут с первого раза ни в Академию, ни в Звёздный флот из-за возраста, словно это справедливая причина.       Он мог бы, но не стал, потому что где бы сейчас тогда он был? Сдавал экзамены в школе, наверное, а где он на самом деле? Не будь он таким упрямым, будь он более смиренным и послушным, у него не было бы семьи в четыреста человек: отцовской поддержки капитана Кирка, совместных опытов с коммандером Споком, дружбы Хикару и Скотти. И невероятного опыта! С ума сойти, правда? Ему 17, а он летает по космосу и спасает колонии. Было бы у него всё это, молчи он на каждое предвзятое решение? Едва ли.       Поэтому Паша не отступится от доктора МакКоя. Ох, нет, конечно, он не настолько упрям и эгоистичен, чтобы добиваться взаимности от человека, которому он не интересен. Но ведь интересен, верно? Верно же? Хикару говорит ему, что доктор никогда не бывает так мягок с кем-либо ещё, а ему можно верить: у него муж, поэтому он самый большой эксперт в отношениях для Чехова на мостике.       Паша сам очень хотел бы иметь такого мужа, как у Сулу. В их первую совместную экспедицию, кажется, только он и не дал Хикару опустить руки после всех его провалов и смертельных ситуаций. Каково это: переживать за жизнь любимого человека, но не останавливать, зная, что он создан для великих дел? Невероятно больно, должно быть, невероятно тяжело. А ещё тяжелее — найти такого. Хотя энсин никогда и не искал…       Честно говоря, Паше тоже нужен такой человек, что переживал бы за него и поддерживал, потому что, возможно, все люди, которые осаждали его на пути к цели, были правы. Ему всё ещё 17, и это всё ещё нежный возраст. Юноше нужно крепкое плечо рядом и сильные руки, что подхватят его или остановят, когда нужно.       Ну а о руках доктора слагают легенды…       О том, что легенды правдивы, Паша узнал в день, когда его опрокинула механическая рука в инженерном отсеке. Воспоминания о том, как доктор нёс его на руках, признаться, выручают энсина перед сном, пускай конкретно в тот момент он этого оценить и не смог. Ещё его чертовски выручают воспоминания о губах у его уха, о сильной руке, держащей его за ладонь или предплечье. Красивый врач с опытными руками и тягой к заботе о ближнем — что может быть привлекательней?       Однако стоит МакКою оказаться поблизости — и Паша едва помнит английский. А ещё он либо активно заикается, либо не может рта раскрыть, как дурак. Рядом с мужчиной ему и горячо, и в дрожь бросает, так что можно было бы давно записаться в постоянные пациенты к обворожительному доктору, но он стесняется.       Паша никогда не думал о ком-то рядом с собой, но, кажется, это и называется влюблённостью, когда все твои планы катятся в тартарары. Всё дело всегда было в карих глазах и строгом взгляде.       В конце концов, он просто мальчишка, выброшенный в космос. ***       Чехов знает, что человеческая раса не обладает экстрасенсорными способностями, но каждый раз, когда за его спиной шипят двери турболифта и все его внутренности будто прыгают с места на место, в ста процентах случаев там оказывается доктор МакКой. И что это за явление, спрашивается? Влюблённость, конечно! Паша просто влюблён в доктора вместе с его хладнокровием и вспыльчивостью. С его разносторонностью и гармоничностью. Конечно, когда они встречаются глазами, Паша дрожит и с трудом дышит под натиском собственного сердца. Это его первая влюблённость, вообще-то, он не знает, что должен делать! Всё, на что его хватает — покраснеть до кончиков несуразных ушей, вцепиться в собственные колени и потупить взгляд.       Они оба негласно ждут 18-летия Чехова, однако, кажется, Леонарду держаться гораздо легче. Потому что когда он проверяет руку мальчика, его ладони не отличаются особой нежностью, а взгляд — страстью. Хотя на что он вообще рассчитывал? Что доктор поцелует ваву, чтобы не болела? В реальности Леонард избегает его взгляда, как избегает его самого. С переменным успехом, что ужасно радует Пашу, ведь без контакта с доктором он бы уже сошёл с ума. Поэтому Паша легко касается руки доктора, когда тот отодвигается. Леонард вскидывает взгляд, сутуля широкие плечи, а энсин, конечно же, отводит взгляд. В своей комнате он ещё долго держит ладонь в воздухе и вспоминает прикосновение к горячей коже МакКоя. И наслаждается тем, что рядом с ним кожа доктора горячая! Честно признаться, он бы позволил себе гораздо больше, но Сулу, смотрящий на него с подозрением из другого конца комнаты, его смущает. Но не больше, чем Паша смущает его, видимо. ***       Если Чехов переживает больше о чувствах Леонарда к нему, то сам Леонард… переживает о том же. Об избытке чувств к мальчику и о том, как тяжело их контролировать ему, взрослому мужчине. В конце концов, он не вулканская задница, чтобы контролировать сразу и влюбленность, и злость, и желание, и ревность. Он может абстрагироваться от низменных потребностей, но тогда его раздражённость — бесцельная и беспощадная — набирает новые обороты. Либо он может взять себя в руки и сопротивляться необходимости целовать энсина, но не может одновременно с этим сопротивляться своей ревности. Ревность к Скотти — это вообще отдельная тема. Хотя бы потому, что мозги Боунса кипят, стоит ему только подумать об этом трезво: Скотти не заинтересован в Чехове как в любовнике, Чехов не заинтересован в Скотти, к тому же, едва сознание от чувств не теряет, стоит МакКою оказаться рядом. Но это не останавливает Леонарда от того, чтобы ревностно потрепать Пашу по голове, будучи рядом со Скотти.       «Боже, ещё пара таких дней, и у меня разовьётся гипертония», — думает Леонард, и оказывается прав, как никогда, потому что Джим вновь втаскивает целый экипаж в передрягу.       Корабль начинает трясти так, что все недовольства испаряются и остаются только переживания. И вот уж в последнюю очередь он переживает за себя. Как только тряска утихает и Энтерпрайз повисает в вакууме, один на световые года вокруг, МакКой несётся на мостик так, что парочка людей шарахается от него, несмотря на обеспокоенность за свои жизни. Никогда не знаешь, кто убьёт тебя первым: капитан или главный врач. Какого чёрта им вообще понадобилось лететь к Кроносу? И на что, чёрт его дери, Джим рассчитывал? Что всё снова будет «зашибись»?! Он убьёт его, если он ещё сам не умер.       Леонард вбегает на мостик и первое, что он видит — целёхонький, но перепуганный Паша, который держится за стрингер, а на его щеке краснеет след от удара. Второе — Спок, удерживающий Джима у кресла. Сулу и Ухура уже поднялись на ноги и помогают сослуживцам. Всё в порядке и все в порядке, но у Леонарда не получается остановить себя от того, чтобы подхватить Пашу и прижать его к себе, пока никто не видит, пока сам мальчишка слишком напуган и дезориентирован.       Если что-то случится с энсином, доктор не уверен, что сумеет простить это капитану.       Что, если однажды всё кончится и он не увидит мальчишку? Что, если однажды безупречный ореол золотых волос исчезнет из его жизни?* ***       До дня рождения Чехова 8 дней, когда МакКой слышит это. Он просто ест свою резиновую отбивную из репликатора, ничего, кроме взбунтовавшегося либидо не предвещает беды, и вдруг до его слуха доносится:       — …Чехова всегда то смены, то курсы, его даже в… — слова тонут в стуке подносов слева от МакКоя, но потом всплывают вновь: —…не то что в каюту.       Он напрягает слух и наконец слышит полную реплику:       — Ну тогда готовься продуть, потому что меня это не остановит. — Парень подмигивает сослуживцу и разом отправляет в рот помидор.       — За кем следишь? — Раздаётся слева, и только теперь Боунс обращает внимание на Джима.       — Похоже, за честью Чехова.       Джим затыкается и тоже напрягает слух:       — …сделать это?       — Хм, — парень с помидором ухмыляется, — заманить его какой-нибудь книжкой? — Раздаётся смех.       — Куда? К тебе в штаны?       — Я не стану выдавать тебе свои планы, иначе как я одержу над тобой победу? — Парень указывает вилкой на друга.       — Фактически, Чехов — единственный, над кем нужно одержать победу.       — Я бы над ним столько побед за раз одержал…       Парни снова смеются. Прежде чем Кирк успевает открыть рот, МакКой говорит ему:       — Сможешь занять этих двоих до конца недели?       — Договорились. ***       Леонард не верит, что Пашу заинтересует хоть один из жалких подкатов этих сосунков. Собственно, из разговора ясно, что и не заинтересовал. Мужчину куда больше волнует, насколько неудобно было для Паши терпеть этих идиотов. Смущался ли он и боялся быть грубым или вовсе не понимал, что за ним ухаживают — через одно место, — пока МакКой тут с ума сходит. Это не новость для него: Чехов милый, отзывчивый, юный. Он бы больше удивился, не будь у энсина поклонников, но одно дело безобидные поклонницы и совсем другое — парни и мужчины. Чёрта с два всё кончается на этих двух спорщиках, посчитавших нормальным забирать чью-либо девственность на спор. Леонард взрослый мальчик, он прекрасно понимает, что где-то на борту в данный момент за закрытыми дверьми кто-то думает об энсине, а кто-то, может, мечтает о нём так же, как и сам МакКой, так же ласкать его и нежно обращаться с девственным телом или наоборот, позволить себе быть грубым и отодрать бедного мальчишку.       Всем морду не набьёшь, да и ревность ко всем — занятие не для тридцати четырёх. Леонард боится только не успеть. ***       — Энсин.       Паша оборачивается и на его губах уже цветёт улыбка.       — Здравствуйте, доктор!       — Как твоя скула?       Пятно от удара во время той аварии всё ещё красуется на скуле Паши, но сейчас оно светло-жёлтое и, будем откровенны, не заслуживает внимания главного врача USS Enterprise. Нужно ещё откровенней? Леонард здесь, чтобы уменьшить количество флирта посторонних с несовершеннолетним энсином. Неужели у него одного на этом корабле остались совесть и благочестие? Потому что даже Джим сказал, что давно приложил бы свои руки к юноше, если бы не помешательство этих двоих друг другом.       Вот уж спасибо.       — Не болит, спасибо, что спросили, — Паша опускает голову, но даже так видно, насколько широко он улыбается.       — Невероятно, что ты отделался легче всех на мостике.       — У кэптина ни ушиба, доктор!       — Ни царапины, — мягко поправляет МакКой и даже не бесится. — Он не в счёт.       Они идут к каюте Чехова и Сулу. В это время Леонард просто надеется, что Паша не заметил, как он навязался к нему в компанию.       — Почему?       Кажется, если юноша и заметил навязчивость старого доктора, совершенно не возражает.       — Потому что он просто везучий ублюдок.       — Оу, — глаза энсина вспыхивают, словно он поймал доктора на горяченьком, а затем этот огонёк сменяется огоньком веселья, потому что его только что подпустили к дружбе доктора и капитана. Неужели это может быть настолько важно для кого-то? — Но половина дела не в везении, да, доктор?       Паша улыбается ему заговорщически, и Леонард обнаруживает себя у каюты энсина с тёплой улыбкой на губах. Нужно перестать забывать, что бойкий мальчишка — гений.       — Да, Паша. — Он указывает на дверь. — Твоя каюта. А теперь мне пора на смену.       — Хорошего дня, сэр.       — И тебе, Паша.       Леонард уходит, прежде чем успевает сделать что-нибудь глупее. Вроде поцелуя. ***       — Доктор! — Вновь улыбается Паша на следующий «день», когда МакКой вновь ждёт его у выхода из главной палубы.       — Как твоя смена, Паша?       Паша. Странное слово, которое ему нравится повторять.       — Замечательно, доктор, — юноша всё ещё краснеет от любых тёплых жестов со стороны мужчины, но уже может связано отвечать.       — Леонард.       Паша застывает на мгновение, но не чтобы переспросить, а чтобы ответить:       — Хорошо. Спасибо. ***       На следующий день они задерживаются у двери в каюту, разговаривая о Земле, и МакКой почти забывает, что всё это ради сохранения невинности мальчишки. Звучит ужасно, кстати. ***       Леонард хвалит своё чутьё — и здравомыслие — за сближение с Чеховым, когда Джим заставляет всех спуститься в увольнительную и загоняет в один клуб. Теперь он может не отходить от Паши ни на шаг под предлогом интересной беседы, а не ходить за ним тенью и убирать гипоспреями всех заинтересованных. Паша без форменного джемпера оказывается ещё меньше. Его собственный джемпер тоньше и обтягивает гораздо сильнее, от чего видно каждую мальчишескую кость его юного тела. Почему, когда Леонард наконец берёт ситуацию в руки, жизнь принимается иметь его с новой силой?       Все знают приём капитана «30 тостов за 5 минут», но на этот раз экипаж настолько соскучился по локальным развлечениям, что и не пытается сопротивляться. А когда приём срабатывает, их уже и не приходится уговаривать на «Бутылочку».       — Я пас.       Ничто не привлекает внимание Джима так, как эта фраза.       — Почему это, Павел? — громко спрашивает капитан сквозь возмущённый гул команды и приобнимает юношу. МакКой справа от Чехова закатывает глаза.       Вместо того, чтобы придумать отмазку или назвать разумную причину, Паша наклоняется к уху Джима, шепчет что-то, сжимает свою штанину до беления пальцев, а после — чудо? — Джим спокойно отпускает его.       Толпа возмущается, потому что это нечестно, но Джим лишь говорит:       — Никаких несовершеннолетних в игре. Это приказ!       С капитаном не поспоришь — в прямом смысле.       — Прикрой меня, — говорит ему Боунс и выходит вслед за энсином.       Он выходит в тёмный коридор. Мальчишка стоит в дальнем углу и смотрит себе под ноги стеклянными глазами.       — Паша, — обозначает своё присутствие доктор и не зря: Паша вздрагивает, словно выныривает из своего мира, и хватается обеими руками за бокал. — Мы не такие уж извращенцы, Паша.       Чехов улыбается, вновь роняя взгляд в пол, и закусывает губу, стремясь то ли избавиться от улыбки, то ли удержать её.       — Не стоило сбегать, — доктор вскидывает брови, а потом становится так, что закрывает энсина спиной от немногочисленных взглядов.       Паша снова улыбается и снова закусывает губу.       — Вы знаете, что я ушёл не из-за этого.       — Но я не знаю почему.       Мальчишка, словно перед прыжком в глубокие воды, набирает полные лёгкие воздуха и выдыхает:       — Я ещё никогда не целовался.       Он подозревал, но, несмотря на все догадки, реальность бьёт его. Снова.       Прежде чем мужчина успевает утешить, поддержать или сказать что угодно, мальчик добавляет:       — Я храню его.       — Зачем? — Тупо спрашивает Леонард.       — Для кого. — Подсказывает юноша.       — Для кого?       — Для вас.       Он подозревал, но… Но этот момент всё равно оказывается острее и слаще всей его привычной жизни, как огни клуба этим вечером, как джемпер на мальчишеских плечах, как яркий напиток в руках Паши.       Цветастая плитка плывёт под его ногами, когда он делает полшага навстречу и аккуратно берёт нежное лицо в свои руки — не потому, что боится, а потому, что это первый раз Паши и ему нужна нежность, нужны ласка и забота, которых у Леонарда за годы несчастного одиночества накопилось достаточно, чтобы искупать в них юношу.       Паша смотрит наконец бесстрашно, пускай всё его тело в «легендарных руках» и дрожит.       — Сейчас хороший момент? — спрашивает МакКой, будто отрицательный ответ его остановит. Будто внезапное сжатие Вселенной его остановит.       — Отл…       Леонард легко касается послушно приоткрытых губ. От первого же прикосновения Паша выдыхает весь запасённый воздух, а губы его неловко дёргаются, прежде чем раскрыться вновь и позволить более опытным губам мягко захватить себя. Он не мчится вперёд паровоза, не подаётся вперёд, не знаючи, что делать, юноша дышит-то с трудом, но всё равно стоит на месте и позволяет Леонарду показать, как правильно, дать, что надо.       Его рот сладкий от коктейля, губы мягкие и их так приятно касаться короткими движениями языка. Но ещё приятнее, должно быть, целовать Пашу глубоко, Боунс всю свою практику готов поставить на то, что мальчишка будет стонать от глубоких поцелуев. Как много он может показать ему, как многому научить, как много дать. Как много он хочет сделать с Пашей. Однако это лишь его желания, для которых сейчас не время и не место.       Леонард останавливается с чмоком и не отстраняется, запоминая момент до мельчайших деталей, хотя глаза его закрыты. Хорошо, что они закрыты: и без этого всего вокруг слишком много. Конкретно одного невозможного мальчишки. Его дыхания на губах доктора, его ослабших ладоней на предплечьях и маленьких беспомощных звуков, что он издаёт.       МакКой отодвигается, чтобы наконец взглянуть на приоткрытый рот и закрытые глаза. Он гладит нежную щёку большим пальцем, и Паша открывает глаза, полные щенячьей благодарности.       — Спасибо, — шепчет Леонард. ***       — Хикару, — шепчет Паша из своей кровати и наблюдает, как голова постепенно появляется из-под одеяла.       — Мчго? — С трудом спрашивает Хикару.       — Он меня поцеловал. — С таким же трудом выдыхает Чехов, но не из-за похмелья, а из-за биения сердца.       Повисает молчание.       — Да иди ты.       — Правда! — Задыхается Паша от восторга. — Немного, правда, но это длилось, словно час, из-за допамина и окситоцина…       — Надо же, и связывать не пришлось. — Обрывает пересказ энциклопедии Сулу.       — Мы уже обсуждали, что тебе не нужно применять свои крутые захваты на Леонарде. — Супится юноша.       — Да пофиг. — Хикару переворачивается на бок и мгновенно вырубается, оставляя Пашу освещать своими влюблёнными глазами помещение.       У него не получается уснуть из-за необъятного желания целоваться ещё. Никто не говорил, что это будет похоже на наркотик! Никто не предупреждал его о подобном и не говорил, как справиться с этим.       Наверное, будить Леонарда со словами «Я хочу целоваться с вами» будет слишком.       Или нет?       «Слишком, слишком, Паша!» ***       Через день оказывается, что так сделать можно. Действительно можно появиться на пороге у доктора после смены и попросить поцеловать тебя ещё раз, потому что не можешь найти себе места.       Леонард в самом деле закроет дверь за твоей спиной, а не перед твоим носом.       Паша нервно сглатывает, проклиная свой внезапно сухой рот, но не останавливает доктора, что кладёт руки на его спину, так аккуратно, словно Паша раритет. Оно и к лучшему. Юноша почти на сто процентов уверен: сила хватки мужчины на его теле обратно пропорциональна их выдержке. На деле энсин готов отдаться Леонарду прямо сейчас, здесь, в его каюте, но для мужчины очень важно его совершеннолетие. Паша не винит: он счастлив с одной только надеждой.       Когда тёплые губы доктора вновь находят его, юноша едва не теряет сознание — настолько это приятно. Он не знает, что делать — пока что, — поэтому просто поддаётся Леонарду, наслаждаясь ролью ведомого, постепенно запоминая все движения.       Паша только начинает отвечать ему, робко и как-то по-кошачьи кротко, когда Леонард подталкивает его вперёд спиной. Конечно, юноша слушается беспрекословно. Что угодно, лишь бы доктор целовал его снова и снова… Из-за этой покорности Паша обнаруживает себя сидящим бочком на коленях Леонарда. Его ладони уже бесстыже вцеплены в плечи мужчины, а поцелуи доктора такие глубокие, такие не похожие на тот, самый первый. Паша отвечает нежно, чувствуя: будь он сейчас таким же страстным, это будет похоже на хаос. А так — правильно. Так ему очень хорошо, и Лёне тоже хорошо, потому что он сжимает его сильнее и наклоняет головой на подушку, забываясь.       Ох, божечки, он столько раз себе это представлял!       И он стонет, вот блин же, как это удержать?       Ладно, Лёне нравится же, да?       «Лёня» наконец разрывает поцелуй, чтобы перевести дыхание, но вместо этого смотрит на энсина и перестаёт дышать. А ещё как-то неловко, но так мило и заботливо спрашивает:       — Ты как?       — Здорово. Можно мне звать тебя Lyonya?       — Да.       Новый стон тонет в губах Лёни и всплывает во вцепляющихся в юношеское бедро пальцах.       — А меня Пашенькой можешь звать?       — Господи, да хоть Синтией, только не отвлекайся. ***       — С днём рождения, — Леонард целует юношу в губы.       — Спасибо, — едва слышно отвечает он, как обычно после поцелуев. — А ты что-нибудь мне подаришь, Лёня?       — Это будет подарок на двоих.       — Поскорее бы его получить.       Глаза Паши блестят, и МакКой уже не помнит, в чём он там сомневался и что ему мешало. ***       Паше 18 лет и 1 день, когда он оказывается в каюте доктора в третий раз. Он наконец-то зажат между ним и его кроватью, а Леонард наконец снимает с хрупких плеч водолазку, чтобы увидеть торчащие рёбра и впалый живот. Он хочет притормозить, дать им обоим прочувствовать момент, но Паша часто дышит и тихо стонет ему в губы, отвечая на откровенные поцелуи. МакКой не помнит, когда в последний раз целовался так по-подростковому бесстыже. Он позволяет себе спуститься поцелуями на шею и ощущает невероятное желание сделать что-нибудь с ней, такой беззащитной. Роняя тяжёлый стон, мужчина зажимает тонкую кожу между зубами, но его низкий голос теряется в скулёже Паши. Леонард чувствует, как гнёт мальчишку под ним, от того знает, что ему хочется раздвинуть ноги или хотя бы снять штаны. Но он сам ещё достаточно в своём уме, чтобы не сорвать с юноши одежду прямо сейчас, ну, и чтобы не отодрать его насухую.       Тем не менее, у Леонарда не получается притормозить, и сначала он спускается поцелуями на ключицы юноши, а потом на них уже остаются засосы от жадного рта доктора.       — Lyonechka… — пищит Паша жалобно, но со страданиями это не спутаешь.       «Лёнечка» хочет закрепить эффект — он кладёт ладонь на ширинку, не давит, не трёт, а лишь кладёт, а Паше уже достаточно, чтобы снова запищать, пока остатки его самообладания стекают в одно место.       Когда — засосами — Леонард доходит до пояса форменных штанов, они, наконец, летят к такой-то матери. Хлопковые трусы хочется отправить туда же с ещё большей силой, но будет нечестно оставлять Пашу голым перед полуодетым любовником в его первый раз. МакКой так давно не занимался ни с кем сексом — не в кровати и не с серьёзными последующими намерениями, по крайней мере — и уже забыл, как снять штаны так, чтобы не выглядеть клоуном. Но с Пашей это оказывается ненадобным: он забывает смотреть на мужчину, упиваясь тем, как он звучит и ощущается под его губами. Юноша не даёт ему отстраниться или перевести своё внимание на что-либо ещё, мешает ему своими птичьими поцелуйчиками, однако МакКой не злится. На самом деле, они заставляют его чувствовать себя особенным.       Наконец разделавшись со штанами, Леонард ложится сбоку от Паши, просовывая руку между ним и матрасом, а на пальцах его второй руки уже согревается смазка. Потому что он врач и он заставил Пашу обсудить всё накануне, к тому же, подготовиться. Это значит, что мальчишка знает, что его ждёт, тем не менее, он краснеет сильнее прежнего, когда Леонард гладит его промежность тыльной стороной ладони и просит:       — Паша, разведи ноги.       Леонард ведёт ладонью по его бедру: не давит, но поощряет, когда Паша раскрывается перед ним. Мужчина наслаждается открывшимся видом: гладкий пах, щуплые бёдра и небольшой пока что, но очаровательный член. Он сглатывает внезапно тяжёлую на корне его языка слюну. Поверить в то, что он будет первым у мальчишки, с каждой минутой легче. «Лёня» не замечает, что Паша смущён до того, что не знает, куда деть не закинутую на шею мужчины руку. Но это теряет любое значение, когда Леонард касается пальцами девственного входа.       Палец идёт тяжело, стенки не хотят тянуться, но он всё равно вставляет до конца, соприкасаясь чувствительным местом между пальцами с нежной кожей маленького шва между мошонкой и самим входом. Паша зажмуривается, а его руке наконец находится место — бицепс доктора. Он сжимает крепко и болезненно, но больше доверительно. Юноша нуждается в нём, заставляя уйму чувств накрыть его. «Это же просто чёртов секс!» — мысленно вспыхивает Леонард, но в следующий момент Паша прижимается лбом к плечу, хмуря брови, и мысли начинают исчезать.       — Паша, — вполголоса произносит Боунс, удивляясь тому, как он сел, — Пашенька.       Юноша наконец привыкает к ощущению заполненности и отрывается от смуглого плеча, чтобы заглянуть в глаза напротив.       — Сейчас будет труднее.       Леонард вводит указательный палец, и Паша начинает буквально пищать в его губы. Это неприятно, он знает, но без этого он просто порвёт мальчишку, поэтому МакКой всё сильнее входит и почти забывает предупредить Пашу о третьем. Ему хватает сил ввести и застыть, чтобы юноша привык. Леонард проталкивает язык в рот мальчишки так же, как пальцы в его тело: осторожно, тягуче и едва сдерживаясь. Поцелуй вибрирует от стонов Паши — Леонарда ведёт, и он изо всех сил вжимает в себя тонкое тело. Стенки ануса нежные и не предназначены для грубых фрикций, но мужчина всё равно вводит пальцы гораздо сильнее нужного. Он уже не удерживает себя от фантазии, мучавшей его последние месяцы, фантазии о том, как он лишает Чехова девственности нежнейшим образом, и фантазий о том, как Чехов после позволит ему взять его жёстче, показать ему, как это происходит у взрослых.       — Скажи, когда будешь готов, — жарко выдыхает Леонард между поцелуями.       — Готов, готов, — тут же скулит Паша и послушно подаётся на пальцы.       Мужчина в последний раз толкается в юношу и наконец вытаскивает пальцы. Он заменяет свою руку под поясницей Паши подушкой и предупреждает:        — Вначале тяжелее всего.       Паша во все глаза пялится снизу на доктора, и он — наверняка всё, что видит мальчишка. Затем он послушно кивает и тянется за последним поцелуем перед проникновением. Прикосновение их губ совпадает с аккуратным толчком Леонарда, поэтому он ловит тихий удивлённый всхлип ртом, просто находясь рядом и давая Паше справиться с этим.       — Lyonechka, - скулит Паша, прежде чем МакКой оказывается в нём, — он не поместится, боже, о чём я думал, он...       Леонарду давно не приходилось затыкать чью-либо панику поцелуем. Да и не настолько он большой, чтобы не поместиться, в конце концов.       Он заполняет его медленно и останавливается, только когда весь его член наконец-то — наконец-то — в Паше. Это не похоже на «так тесно, что мне хочется сейчас же начать двигаться в нём», и не было бы, потому что Леонард врач и он знал, что всё будет похоже, скорее, на «так тесно, что нам обоим больно».       Юноше, конечно, больнее: он тяжело дышит, кривится, но не отступает и не просит «вытащить из него эту штуку», а лишь сильнее сжимает пальцами плечи любовника. И не только плечи.       Леонард аккуратно толкается вперёд, совсем немного, на что получает новый всхлип. Он понимает, что это больно, но это как укол: нужно просто перетерпеть. Наверное, поэтому он, как идиот, шипит: «Тшшш» в надежде успокоить. Странно, но это помогает. Паша крепче его обнимает и утыкается носом в яремную ямку. Леонард толкается вновь и вновь, встречая всё меньше сопротивления. Он хочет раздразнить простату, прежде чем выйти, потому что сейчас — самая неприятная часть. Он хочет сделать так, чтобы Паша не заметил этой части, и он толкается под разными углами, наслаждаясь почему-то тем, как двигается тонкое тело от каждого толчка.       Боунс знает, что к простате прилило достаточно крови, когда Паша ахает и гнётся. Он гладит его лицо, целует за ухом, двигается под тем же углом снова — наслаждается им. Мужчина наконец позволяет себе выйти из энсина, оставляя в нём одну головку, быстрым и безболезненным движением. Обратно он толкается тягуче, давая почувствовать себя, позволяя решить, нравится ли Паше, когда его берут, или это желание было бездумным, а ля «в молодости нужно опробовать всё, а с ядерной физикой я уже расправился, так что остался секс с корабельным врачом».       Леонард потихоньку растрахивает его и постепенно стеночки поддаются, охотно впуская и жадно выпуская. Паша мычит сквозь закушенную губу, но это может значить что угодно: от боли до удовольствия. МакКой опускает взгляд меж их тел и видит — мычание в этом случае означает удовольствие. Очевидно, что всякая боль уже прошла, потому что у юноши стоит ещё сильнее, чем когда они просто ласкались. Именно из-за этого грёбаного факта доктор срывается и толкается грубее обычного, а в ответ получает разомкнутые губы и громкий стон.       — Да тебе же нравится, — шокировано, будто это нереально, говорит Боунс.       Чехов краснеет ещё сильнее и опять смыкает губы, пытается выровнять дыхание — скрывает удовольствие, как может, но Леонард задвигает ещё раз, и он всё равно скулит и непроизвольно подставляется ему. Разбалованный такой реакцией, мужчина с размаху давит на простату, прижимается к нему изо всех сил, держа под бёдрами, и наблюдает, как Пашу трясёт от удовольствия. Что уж говорить, если бы не его выдержка, он бы сам трясся похлеще оного, потому что внутри тесно и горячо, снаружи красиво и возбуждающе, а ещё он первый, что вообще спутывает мысль «Не должен облажаться» и мысль «Никто кроме меня к нему больше не прикоснётся».       Леонард гладит плоскую мальчишескую грудь горячими ладонями, гладит его член и ноги, что лежат на его собственных бёдрах. Делает всё, чтобы разнежить Пашу, потому что сил осталось всего-ничего, он чувствует, что ещё немного и забудет о своей хвалёной выдержке.       Так и случается: мужчина становится напористей и толкается в подставленное ему тело сильнее в надежде, что мальчишка выдержит. Одну руку он упирает над бледным плечом, а второй вцепляется в его бедро, контролируя всё, что происходит в этой постели. Единственное, что контролировать у него не получается — довольные стоны Чехова.       — Паша, тише.       Но Паша не слышит или не хочет слышать, вместо этого он стонет «Lyonechka» и «Tak horosho». Леонард не готов признать это, но ему нравится то, какой Паша громкий. Только озвучивать это не обязательно — прекрасно видно, как ведёт взрослого мужика со стонов маленького энсина, со всех этих всхлипов и непонятных русских междометий. Удовольствие скользит в каждом его несдержанном движении, которых с каждой секундой всё больше. Но, в конце концов, можно ли его винить?       Леонард видит по лицу Паши, как он наслаждается каждой фрикцией, хотя он ещё даже не касался рукой его члена. Несмотря на это, Паша выдаёт странный звук:       — Oi, — и мужчина может видеть смущение девственника, который не знает, не слишком ли быстро он подходит к пику.       На самом деле, Паша оказывается терпеливым любовником и в будущем, МакКой знает, высосет из него все соки, а сейчас он лишь юноша, которому нужно дать почувствовать себя правильно.       Леонард глубоко, развязно его целует, возвращается к мелким толчкам в простату и наконец берёт его член в руку. Он методично доводит Пашу до оргазма, не давая ему времени на сомнения и любые эмоции вообще, кроме удовольствия. Паша выглядит беспомощно: грудь ходит ходуном, рот раскрыт, а брови вздёрнуты, как если бы он находился на грани. Потому что он находится на грани и только от Леонарда зависит, попадёт ли он за неё. Они прижимаются друг к другу, едва оставляя место для дрочки, но так даже лучше. Так удобнее вылизывать — буквально вылизывать, о чём МакКой пожалеет позже — его рот изнутри.       Леонард разрывает поцелуй, чтобы дать мальчишке отдышаться перед тем, как он доведёт его до оргазма. Но Паше, кажется, всё равно не хватает воздуха, ведь любимый доктор прижимается ртом к его скуле, а его сильное тело толкает Павла на подвиги. Он сжимает плечи любовника в стальной хватке, наконец стонет изо всех сил, потому что удовольствия внутри столько, что ему надо дать выход, и оно выходит — долго и вязко, заставляя юношу нелепо дёргать бёдрами на члене мужчины. Но ему не до нелепости собственных движений, а Леонарду и вовсе нравится, как ломает мальчишку, нравится, что он виновник всего этого сумасшествия, нравится дотрахивать Пашу, когда он стискивает его изнутри.       Он останавливается, как только Пашу перестаёт трясти, хотя сам уже так близко, от того не может найти в себе силы, чтобы выйти и оставить юношу отдыхать.       Леонард прижимается ко лбу напротив и тяжело дышит.       — Lyonechka, — благоговейно выдыхает Паша и расслабленно, но всё ещё несмело целует его в губы.       МакКой чувствует, как ослаб юноша после оргазма, по поцелуям, и, когда он наконец находит силы покинуть его тело, Паша — хитрый мальчишка — сжимает его в себе.       — Останься, — шепчет он, — закончи.       Паша не смотрит ему в глаза, только куда-то в сторону, по чему Леонард понимает, что он пытался сказать «кончи», но и здесь всплыла его невинность. Которой, кстати, уже и нет.       — Гиперчувствительность, Павел, не…       — Я знаю, — кивает тот и смотрит преданно, — но мне, — он снова отводит взгляд, — так хочется.       «Какого чёрта», — думает Леонард и аккуратно толкается, на пробу. Проба успешна — Паша лишь глубоко дышит. Тогда мужчина толкается ещё, и ещё, и сильнее, пока наконец не разгоняется, а юноша и не против — обнимает его, целует, поощряет изо всех сил и снова тихонько пищит сквозь сомкнутые зубы, отдавая всего себя на растерзание страшному серому корабельному врачу.       Паша целует его до последнего, пока Леонард наконец не кончает так ярко, как… Как не кончал уже, кажется, лет сто. Для Паши это ещё одна кипа ощущений: пульсирующий в нём член, стоны партнёра, вязкая сперма.       Леонард падает головой на не такую уж слабую юношескую грудь, пытаясь отдышаться. Паша неловко гладит его по спине, сам потерянный в своих чувствах. Их больше, чем за все его 18 лет вместе, с этим непросто справиться, но одного чувства в этом списке нет точно — сожаления.       Леонард выходит из расслабленного тела, забыв предупредить, и Пашу гнёт от странного чувства, что все его внутренности тянутся за членом доктора. Он подхватывает юношу под спину, обнимает и опускает обратно на кровать. Паша обнимает его за шею в ответ и счастливо вздыхает, когда доктор не сопротивляется. Он всё так же обхватывает его ногами, а Леонард всё так же этим наслаждается.       — Как ты себя чувствуешь? — наконец просыпается врач в мужчине.       — Невероятно, — шепчет Паша, — как я и мечтал.       Леонард хмурится и поднимает голову, чтобы заглянуть в глаза, в которых находит одну лишь нежность и никаких сомнений. «Глупый мальчишка», — думает он, но вновь кладёт голову на его грудь.       Иногда очень сложно оставаться циником.