По собственному желанию...

            POV Роман Малиновкий…       Это не было любовью. Нет! Тогда еще не было. Была острая, какая-то щемящая жалость, помноженная на восхищение. Я прекрасно видел, что девчонка недоедает, что у нее скорее всего, анемия, что вещи, которые она носит, это даже не second hand, а нечто перешитое и перелицованное своими (ну, или мамиными) руками. При этом Пушкарева была яркой, незаурядной личностью, а уж о ее уме и вовсе можно было слагать легенды.       Пожалуй, мой интерес к Катюше изначально был вызван тем равнодушием и пренебрежением к ней, которое демонстрировал Палыч. Я никогда раньше не видел, чтобы он так откровенно пользовался людьми и при этом обращался с ними так жестко, а временами даже жестоко. Казалось, что он нарочно отыгрывается на самом уязвимом и беззлобном человеке за то, что другие пытаются скрутить его в бараний рог. Или, может быть, он устал от того, что ему всегда было кого-нибудь жалко, и именно с Кати он решил начать по-другому относиться к людям, начать игнорировать чужую боль. Не знаю. Знаю только одно — Андрей сам рыл свою могилу, по дороге утаскивая в нее тех, кто заслуживал не просто жизни, а жизни счастливой. Не помню, кто это сказал: «воистину, кто милостив к жестоким, в конце-концов станет жесток к милостивым», но это точно сказано о Палыче.       Катя была удивительно похожа на маму, на мою маму в последний год ее жизни. Может поэтому я и видел в Катюше под внешней маской уродства ее неброскую, нежную красоту? Иногда я мысленно снимал с нее очки и брекеты, подкрашивал ей глаза и переодевал в яркие, красивые наряды. И перед моим внутренним зрением появлялась молоденькая, хрупкая, нежная и красивая девушка. В такие минуты мне страшно хотелось помочь ей найти себя. Но я не знал, как это сделать, чтобы не обидеть ее. Ведь, ко всему прочему, Катя была невероятно, болезненно горда.       Я не мог ей ни предложить деньги, ни подарить наряды, ни даже просто покормить ее, она оскорбилась бы до глубины души. Я вообще не знал, как себя с ней вести. А поэтому какое-то время, первые две-три недели ее работы в «Зималетто», просто держался от нее подальше. Так было вплоть до того дня, когда я влетел в ее чулан с какими-то документами, забыв постучать. Она очень тихо и горько плакала.       — Катенька, что случилось?       — Ничего, просто соринка попала в глаз, — она вскочила, сняла очки и стала усиленно тереть глаз, чтобы у меня и сомнения не возникло, что всему виною соринка. Без очков она казалась беззащитной и уязвимой, со взглядом обиженного ребенка.       — Андрей кричал?       — Нет, что вы, Андрей Павлович тут не при чем.       — А кто вас обидел?       — Меня никто не обидел, я сама умею обижать, — она попыталась улыбнуться, — это просто соринка…       — Соринка, говорите? Ну, давайте будем извлекать несуществующую соринку.       Я подошел к ней поближе, приподнял за подбородок ее лицо к люстре, заглянул ей в глаза. И все…       Понятия не имею, как со мной могла случиться эта беда, но она случилась. Я влюбился. До сумасшествия, до спазма в горле каждый раз, когда мы оставались наедине, до головокружения при одном только упоминании ее имени, вот как влюбился. Это было бедой! Такой бедой, что хоть в петлю, и вовсе не потому, что она была не просто некрасива, а даже отталкивающе некрасива, я-то знал, что она красива. Беда была в том, что так же, как я любил ее, она любила другого, которому до нее не было никакого дела. Иногда я благодарил за это Бога, понимая, что так у меня все же остается какой-то шанс, пусть не сейчас, пусть в будущем, добиться взаимности. Иногда ненавидел того, другого, за то что он ее не замечал и тем самым делал несчастной.       Ка-те-ри-на… Катенька. Я увидел ее нежную, ранимую душу в самой глубине ее карих глаз и пропал.       — Точно, соринка, вернее, ресничка попала, — соврал я, и оттянув ее нижнее веко, аккуратно провел языком по ее глазу, а затем сделал вид, что снял с языка ее ресничку. — Ну, вот и все.       — Спасибо за помощь, Роман Дмитриевич.       — Э нет, Катюша, одним спасибо вы не отделаетесь. Вы просто не знаете, какой я корыстный. Я за каждое маленькое доброе дело, обязательно, требую в ответ большое одолжение.       — И чем я могу отплатить вам за вашу доброту?       — Катя, спасайте! Я умираю, как хочу есть, а Палыча нет.       — Заказать вам обед? Я не очень понимаю, что я должна сделать.       — Прекрасная мысль. Закажите мне, пожалуйста, обед на две персоны. Ненавижу есть в одиночестве. Закажите всего много и вкусного, на ваш вкус.       — Это не очень хорошая идея. Во-первых, я не знаю названий блюд, во-вторых, я не знаю вашего вкуса, Роман Дмитриевич, а на мой и вовсе нельзя полагаться. Я всеядна. Может вам к Клочковой обратиться с этой просьбой? Она лучше меня понимает в выборе блюд.       — Скажите еще, что она может мне составить компанию и пообедать вместе со мной.       — А почему бы и нет, Роман Дмитриевич?       — Смерти моей хотите, Катенька? За что? Что я вам плохого сделал? Не хотите помочь, так хоть не убивайте. Ладно, мы с вами вот что сделаем. Я сам закажу еду, а вы со мной отобедаете. Хорошо?       — Спасибо, но нет.       — Почему? — я думал, что она начнет выкручиваться, но она была честна и это тоже поразило меня.       — У меня нет средств заказывать ресторанную еду, а обедать за чужой счет я не считаю для себя возможным.       — Я был бы с вами согласен, но я, правда, ненавижу есть в одиночестве. И потом, я считаю, что это нечестно и глупо — счеты между друзьями.       — А когда мы стали друзьями, Роман Дмитриевич?       — Пять минут назад. Я не полез бы в глаза к постороннему человеку. Давайте дружить, Катюша.       — Давайте, — улыбнулась она.       Так началась наша дружба, которую никто не мог ни понять, ни принять, но нам, если говорить честно, было плевать на это. Катюша раскрывалась очень осторожно, почти не рассказывая о себе. Сказала только, что она единственный ребенок в семье, что отцу нужно делать операцию, что ее мама очень вкусно готовит и что с ними живет сын бывшего папиного сослуживца.       Иногда, когда Катюша засиживалась допоздна, она разрешала подвести ее до дома, но никогда не приглашала меня зайти. Много позже я понял почему. Много позже…       Все изменилось в день моего рождения, когда Катя влетела ко мне в кабинет сияя, как рождественская елка.       — С Днем Рождения, Ромка! — да, да, мы давно перешли на «ты». А почему бы и нет? Я не ее начальник, мы друзья, что нам мешает быть на «ты»?       Катя протянула мне два пакета. Из одного божественно пахло выпечкой, и я сразу засунул в него свой нос. Так и есть — это были малюсенькие пирожки с яблоками и корицей. Один я съел сразу и даже зажмурился от удовольствия, потому что это было волшебно вкусно. Во втором пакете был длиннющий мягкий, теплый пушистый шарф, которым она и обмотала мою шею.       Катя давно ушла в свою каморку, а я медленно поедал пирожки, гладил шарф и мне до ужаса хотелось плакать. Я больше не мог с ней «дружить». Я хотел ее! Всю и навсегда! Чтобы она сначала вязала мне длинные-длинные шарфы, а потом обматывала ими мою шею, а я прижимал бы ее к себе и никуда не выпускал из своих объятий часами. Чтобы она пекла свои вкусные пирожки на моей кухне, а я мешал бы ей, целуя ее руки в муке и она пачкала бы меня этим белым любовным порошком.       А самое главное, чтобы она никогда больше не плакала, оттого, что Жданов снова был с ней жесток...