По собственному желанию...

      Уже два года прошло с тех пор, как случилась вся эта история. Всего два года… Целых два года…       Жил-был на свете идиот. Симпатичный такой, лощенный, харизматичный, в меру богатый и успешный, обожаемый противоположным полом, ненавидимый заклятым другом. Амбиций и власти у идиота было на десятерых, а вот талантом, выдержкой, умением выслушать другого, умением сопереживать, а главное характером, твердым мужским характером, наш недогерой был напрочь обделен. Звали его, Жданов Андрей Павлович. Что, это имя вам кажется похожим на мое? А это и был я.       Сразу после заседания Совета директоров, я семимильными шагами отправился навстречу краху… И если бы только своему, то это еще можно было бы пережить. Увы, вместе с собой я утянул в пропасть многих и многое. А началось вся эта история в тот момент, когда члены Совета директоров разошлись, по своим рабочим местам. В мой, теперь уже президентский, кабинет прошли только отец, Ромка и мама.       — Андрей, это правда?       — Что, папа?       — То, что сказал Ярослав.       — Не думаю, но нужно все досконально проверить.       — Ты меня, конечно, прости, но это несерьезный подход к делу. Досконально проверять свой бизнес-план нужно было до Совета директоров, а не после. А этот Совет? Господи, никогда еще не было такого балагана. Устроили цирк, вместо собрания.       — Па, ты сейчас всех собак на меня повесишь? И тех, которые покусали дочку твоего заклятого друга, тоже?       — Андрей, сегодня же заканчивай эту историю с Кирой. Сегодня же!       — А если у нее будет рецидив, и Сашка объявит ее недееспособной? Как тогда?       — А это уже не имеет никакого значения. Если с твоим планом все нормально, ты остаешься президентом на два года. Вне зависимости от опеки над Кирой. Если же у тебя вместо реального бизнес-плана мыльный пузырь, то мне уже будет все равно кто из вас угробит «Зималетто», ты или Сашка. Лучше бы Сашка, не так больно будет.       — Папа, ты не прав. Если я обнаружу ошибки, их еще можно будет исправить.       — Это так. Но причем здесь Кира? Хватит жертвовать своей жизнью, хватит, сынок.       — Мама, ты тоже так считаешь?       — Если бы от меня хоть что-то зависело, ты послал бы ее подальше еще два года назад, и не истязал бы себя, Андрюша. — в глазах у мамы заблестели слезы.       — Марго, успокойся. А ты, Андрей, возьми специалиста. Пусть проверит твой план и даст рекомендации. Когда приедете, мальчики?       — Ну, точно не сегодня и не завтра. Приедем после встречи с Сашкой, когда станет ясно, что нам делать, праздновать победу или запивать провал.       Родители ушли, и в кабинете повисла неловкая пауза. С каждой секундой она становилась все тяжелее и ощутимее. Наступил момент, когда мы с Ромкой оба поняли, что или мы сейчас заговорим, или потеряем дружбу навсегда.       — Ромка, ты прости мне мою дикость. Я в последнее время становлюсь такой же истеричкой, как Кира. Просто поверь, нервы ни к черту. Конечно это меня не оправдывает, но все-таки сделай скидку.       — Андрей, ты не передо мной извиняться должен, а перед Катей. Неужели ты не видишь, что она пашет, как пчелка? За троих, между прочим. За себя, за Клочкову и за тебя. А ты еще на нее орешь при этом и унижаешь. И не только своим поведением, но и зарплатой. Как ты мог дать зарплату помощнице на три копейки больше, чем уборщице? И это при том, что Вике ты положил оклад в три раза больший. Это что, нормально, Андрей?       — Во-первых, я вчера уже извинился перед Катей и она меня простила…       — Конечно она тебя простила, Катька — добрая душа, она всех прощает. И что ты делаешь сегодня? Сегодня ты на Совете орешь не на Киру, не на Вику. Ты снова нашел козла отпущения. За что ты сегодня орал на Катю? Нашел ту, которая стерпит? Андрей, тебе не кажется, что это подло?       — Зачем она устроила этот цирк на…       — Это я устроил цирк, — снова перебил меня Ромка, — я, а не она. И я об этом сказал. Так что же ты на нее-то заорал?       — Ром, а ты очень ее любишь?       — Что?       — Ты ее любишь, я это знаю. Не понимаю, как ты мог так вляпаться, но ты вляпался. Я только не знаю, очень или нет?       — Палыч, а тебе в каких единицах мою любовь замерить? В тоннах, в километрах или в баррелях? В каких единицах измеряется любовь? — ухмыльнулся Малина.       — Значит то, что ты ее любишь, ты не отрицаешь?       — Глупо было бы отрицать очевидное. Андрей, если ты сейчас хочешь спросить меня, как я мог полюбить такую у…       — Не хочу, — на этот раз перебил я его, — у меня тоже богатое воображение. Я тоже умею представлять Пушкареву без брекетов и очков. Я знаю, что она симпатичная.       — Жданов, а откуда ты вообще узнал.       — Да вот вчера кто-то упрекнул меня в том, что мне нет дела до друга. Я обратил внимание и все понял. Вот это ты вляпался, так вляпался.       — Палыч, ты даже не представляешь как, — Ромка тяжело вздохнул.       — Не понял! Она что, еще носом крутит?       — Ничем она не крутит, просто любит другого. Но это ничего не меняет. Запомни, будешь еще на нее рычать или хамить ей, друга потеряешь. Можешь в этом не сомневаться.       — Нифигасе! Это тебя вот так скрутило?       — Вот так и скрутило. Ладно, я пошел искать Катю. Бог знает, где она и что с ней после твоего крика.       — Роман, куда пошел? Заканчивай с лирикой. Нам срочно нужно проверить бизнес-план. Если Ярик прав, то мне пипец.       — Ты снова ничего не понял, Палыч. Если Катюша сейчас где-то затаилась и плачет, то для меня это в тысячу раз важнее, чем все твои бизнес-планы и ты вместе взятые. И вот еще что, Андрюха, если тебе нужен союзник, расскажи Кате правду про Киру. Потому что если не знать правду, то все, что ты вытворяешь из любого союзника может сделать врага.       Ромка ушел, а я вместо того, чтобы самому начать проверять свой план, ну, или срочно искать эксперта, сидел и злился до одури на… Катю Пушкареву. Я и сам не мог понять, за что я на нее злюсь. То ли за то, что отнимает у меня единственного друга, то ли за свое скотское к ней отношение, то ли за то, что она оказалась весьма привлекательной. Не знаю! Знаю только, что попадись она мне сейчас под руку, я наделал бы много такого, за что потом мне было бы стыдно.       Как ни странно, но злости на Киру не было. Было дикое, невозможное чувство вины перед ней. Да, да, не удивляйтесь, именно чувство вины. Как ни крути, но она пошла против своей семьи, чтобы защитить меня, как ни верти, но она меня любит. А я? Я ее использовал, я был с ней только ради компании и президентского кресла.       Не надо мне рассказывать, что я делал для Киры все возможное и невозможное, по временам превращаясь в сиделку. Не надо мне рассказывать, что если бы не я, то ее еще два года назад навечно бы заперли в дурдоме, и это в лучшем случае, потому что скорее всего, если бы не я, то Кирюши уже не было бы в живых.       Не надо мне все это рассказывать! Не надо! Я сам все это прекрасно знаю.       Но что я могу поделать со своим чувством вины и со своей жалостью? Что? Поверьте мне, это сильнее меня, это стоит комом в горле и никак не хочет исчезать. Несмотря на то, что я, доведенный до отчаяния, временами мечтал о том, что она растворится, как растворяется сахар в горячем чае. В такие минуты услужливое воображение подсовывало мне стакан тончайшего стекла до верху наполненный ароматным и крепким чаем, на дне которого танцует свой последний танец «моя ненаглядная», а я с наслаждением помешиваю в стакане серебряной ложечкой, наблюдая, как красиво и плавно растворяется Кирюша. А потом выливал так и не выпитый чай в раковину и сверху еще пускал сильную струю чистой и живительной воды, чтобы она уж точно никогда больше не появилась.       И за это у меня тоже сейчас было дикое, невозможное чувство вины перед ней, потому что сегодня Кира и впрямь могла раствориться. И как потом с этим жить я просто не имел понятия.