Золотой пепел

Никто из нас не был любителем пустых разговоров. Да и в нашей компании они были лишними и маловероятными.  Мы были слишком разные. Невооруженным взглядом было видно, что каждый из нас видел эту реальность по разному. И почему-то я была уверена, что, если Какаши еще сможет понять мою реальность, но для Амы… Я не была уверена, что в реальность Амы я могла бы вписаться. Точнее, я была практически уверена, что в ее реальность я не вписывалась и для меня там не было места. Эту девушку я видела только два раза, за исключением тех дней, когда она была моим молчаливым призраком, и я никогда не говорила с ней лично, но очень много в ней словно кричало об этом. Было в ней что-то такое, что заставляло меня украдкой наблюдать за ней. Меня влекло к ней как магнитом, но при этом одновременно отталкивая. Мне было сложно понять влечет ли меня к ней только чистый и научный интерес - пыталась ли я в ней, в ее неестественности, в ее ауре найти хоть какую-то логику в новой мире, но все чаще я сталкивалась леденеющим душу предчувствием, что Ама и есть идеальная “форма” логики - логики без чувств, человечности или сердца. Было ощущение, что я наблюдая за часами, боясь что в любую секунду они взорвутся и случится катастрофа. Но с ней я была уверена - взрыв не будет громким, шумным, а совершенно наоборот: тихим, практически бесшумным, и всепоглощающим, как вакуум. От нее не будет спасения и это было самым страшным. За ней было интересно наблюдать как за редким и самым опасным природным явлением. Она нарушала для меня все мои привычные установки, которые были в моем мире. У нее была плавность движений, но это не грация, а словно она была механизмом. Не было привычного трения. Суставы ее работали не  как шарниры из плоти и костей, а как идеально смазанные поршни в машине. Когда она поворачивала голову, то движение начиналось не с шеи, как я привыкла, а словно из центра тяжести между лопаток, и затем волной, без единого лишнего микросокращения мышц, передавался к подбородка. Ее тело больше напоминало мне больше инструмент,  лишенный истории и износа. В этих движениях нет намека на травмы, на усталость, на привычки. Только основная функция. Это пугало больше всего. Для хирурга тело - это повествование: шрамы говорят об операциях, мозоли - о работе, а характерные зажимы - о психологических блоках. Здесь же была безупречность, гипнотизирующая своим противоестественным совершенством. У нее не было  “шума” жизни. У живых существ есть неосознанные микродвижения: подрагивание ресниц, легкое смещение веса, движение грудной клетки при дыхании. У Амы этого не было. Ее плавность это движение призрака, которым она была для меня ранее. Она замирает, как статуя, и приходит в движение, как отлаженный механизм, без промежуточных стадий. Ее дыхание настолько контролируемо и поверхностно, что не вызывает видимого движения тела. Это противоречило моему знанию о биологии, вызывая глубокий, подсознательный трепет. И мои собственные, дрожащие от страха и неуверенности движения на их фоне казались мне не просто слабостью, а оскорбительно громким заявлением хрупкости и права на эту хрупкость в мире, где такие, как Ама, кажутся новой, более совершенной нормой. Неужели это я тогда должна была увидеть на стадионе? То, чем могут стать дети, если на них надавить? Итачи сказал, что она стала Демоном Конохи, потому что убила всех. Тогда я в этом не поверила, его слова слишком разнились с тем, что я видела, а сейчас…. Сейчас в это можно было поверить. Неужели это и была судьба всех детей в этом мире? Для них здесь казалось было только два пути: либо Ама, которая стала “демоном”, потеряв всякий лишний “шум” жизни, который делал бы ее хотя бы отдаленно похожим на человека с чувствами. Либо как Учихи, сдержанные, закрытые в себе и не многословные, несущие груз ответственности, принимая все последствия от их решений, от понимания, что тебе нужно будет сделать на миссии, чтобы вернуться домой, где как раз таки есть это шум жизни, за который они так отчаянно сражаются. Такое будущее они уготовили для Саске, где только два пути и никогда не дано третьего? От такой мысли мне стало практически физически больно. Я не слишком следила за происходящем вокруг меня, зная, что мои “ребра” позаботятся обо мне, если будет такая необходимость. С головой я уходила в себя, рефлектируя, зацикливаясь на своих ощущениях и пытаясь сопоставить мой мир и этот. Я отчаянно пыталась найти здесь человечность, в той манере, в которой я ее знаю, цепляясь за нее как спасательный круг. Однако это было очень сложно сделать, когда перед глазами почти постоянно моросил силуэт Амы. Вечером первого дня я и Какаши сидели у едва тлеющего, почти невидимого костра. Огонь был минимальным, чтобы не привлекать внимание, но его не хватало, чтобы дать мне достаточно тепла. Уже стемнело и было сложно что-либо увидеть или рассмотреть. Ама удалилась в тень для наблюдения за периметром, но ее незримое присутствие было ощутимо для меня. Съежившись, мой взгляд то и дело скользит к темноте, где растворилась она. Какаши же, прислонившись к дереву, наблюдал за мной своим одним глазом. - Как ты себя чувствуешь? - негромко, не меняя позы спросил Хатаке. Я вздрогнула от неожиданности, чувствуя, словно меня поймали на чем-то. Это был первый разговор с тех пор как  мы вышли из Конохи. - Я… я в порядке. Холодно просто, - врать, конечно, я умею лучше, но видимо и Хатаке не пальцем деланный. - Не о температуре. О… атмосфере. Здесь довольно…густо. Запоздало я вспоминаю, что от таких, как они, практически невозможно что-то скрыть. Совершенно инстинктивно я обнимаю себя, пытаясь защитить себя и успокоить одновременно. - Она…Ама-сан. Вы с ней давно работаете? - Достаточно, чтобы знать, как она работает. И чтобы знать, что вопросы о ней - это нормально. - Она двигается так…странно. Беззвучно. Как будто ее нет, пока она не окажется где нужно. Это…какая-то техника? Какаши не отвечает мне какое-то время и мне начинает казаться, что ответа ждать не стоит, но он кидает быстрый взгляд туда, куда, мне казалось, ушла Ама и я понимаю - она слушает, а он подбирает слова. - Это не техника. Это…,- он делает паузу, снова ища верное слово, - ее природа. Экономия. Она не тратит энергию на то, что не ведет к цели. Даже на собственные шаги. То, как он это сказал, отголоском проносится у меня в голове. Она не тратит энергию на то, что не ведет к цели. Я смотрю на свои руки, замечая в них все, что делает меня мной - человеком. - Это впечатляет, - наконец отвечаю я. - И… жутко. В больнице там всегда был шум. Аппараты, голоса, даже тишина в операционной была напряженной. Здесь же… она создает тишину другого рода. Как будто вырезает кусок реальности и делает его, - я пыталась подобрать подходящее слово, чтобы заменить то, что я хотела сказать с самого начала, но не нашла его и закончила тем, что пришло мне самым первым на ум: - пустым. - Ты хорошо подметила. Именно так она и работает. С реальностью. И с людьми в ней. Вдруг, с порывом откровенности, вызванным усталостью и стрессом, я не выдерживаю: - Мне кажется, она на меня смотрит. Не как на человека. А как на интересный симптом. Или на непонятный прибор. Я ловлю ее взгляд, и в нем нет… ничего знакомого. Ни раздражения, ни любопытства даже. Просто анализ. -  Она оценивает потенциал. Всегда. Ты для нее новая переменная. Необычная. И ее задача выяснить, как эта переменная влияет на результат. Упрощает его или усложняет. - А что…, - мой голос дрогнул, и пришлось начать еще раз, стараясь удержать дрожь, - что она делает с тем, что усложняет? Я посмотрела на Какаши и увидела, что он тоже смотрит на меня. Его голос был ровный, но в нем чувствовались стальные нотки: - Она находит способ это упростить. Всегда. Так что мой совет…, - он делает едва заметный взгляд в сторону той самой темноты, где, как мне кажется находится Ама. - старайся быть простой. Предсказуемой. Выполняй то, что говорят. Не задавай лишних вопросов в поле. Не усложняй. Это лучший способ остаться в целости…и в здравом уме, пока она изучает твои границы. Было ощущение, что что-то оставалось недоговоренным, словно был еще какой-то смысл и от этого слово звучит зловеще. - Границы? - У каждого они есть. Точка, где страх пересиливает долг. Где жалость побеждает логику. Где воспоминания оказываются сильнее реальности. Узнав их, можно предсказать любое твое действие. Или… спровоцировать нужное. - Какаши встает, потягиваясь, давая мне понять, что разговор на этом закончен, но его последняя фраза эхом отдается у меня в голове:  - Так что давай, постарайся выспаться. Завтра тебе понадобятся все силы, чтобы… оставаться простой. Видимо я все-таки не ошиблась с тем к кому стоило присматриваться как к возможному «союзнику» в этом путешествии. Я прекрасно отдавала себе отчет, что по большей части я была им двоим безналична - для них я была миссией, которую нужно было выполнить на «отлично» по поручению Хокаге, но то, что он решил заговорить со мной о таком, подтверждало мою догадку о том, что в нем еще есть та человечность, которая была мне знакома. Именно за нее можно было зацепиться, чтобы удержаться. Он уходит в другую сторону, оставляя меня наедине с костром и моими мыслями. Его слова меня ни капли не утешили, но дали четкое предупреждение: я под микроскопом. И изучает меня не кто-то, а тот, кто видит в людях набор уязвимостей и рычагов. Природа в этом месте была удивительно красивой, отчасти напоминающей дом и родную местность. Толстые стволы деревьев, запах хвои, изобилие звуков в лесу и красок зеленого эхом отдавались в моей голове, словно гипнотизируя меня. Временами я даже забыла кто я, где я и зачем была здесь, хотелось растворится в этом моменте полностью думая, что это просто прогулка в парке у дома. Мои спутники двигались абсолютно бесшумно, не создавая шума даже когда проходили через кусты или наступали на ветки, а я была источником, хоть и мелкого, но шума. Где-то отдаленно пели птицы и ветер доносил до меня запах, который шел от впереди идущей Амы: пепел, полынь и легкие нотки старой, вымороженной земли. Тишина нарушалась только шелестом листьев под моими ногами. Какаши был чуть позади меня, сбоку, и я могла видеть, что он шел в своей расслабленной позу, но могла поспорить, что своим одним глазом он чуть ли не сканировал все вокруг. Внезапно раздался резкий, трескучий звук - карканье вороны. Этот звук заставил меня вздрогнуть от неожиданности и я вскинула голову вверх, ища источник. С ветки старой сосны на нас смотрел крупный ворон. Какаши мгнновенно замирает. Его рука, которая была ближе ко мне, ложится на кунай. - Каррр! - повторила птица, смотря на нас пристально. - Стандартная лесная птица, - тихим голосом говорит Какаши, чтобы только мы могли его расслышать. - Но смотрит слишком целенаправленно. Если мы с Какаши как-то обратили внимание, то наша спутница нет. - Наблюдение. Метод дешевый, но эффективный. Вороны - умные падальщики. Их привлекает запах смерти. Или, - ее голос звучал ровно, будто она комментировала погоду. - или потенциал смерти. Стало понятно, что это обычная птица, а не реальная угроза и я двинулась дальше, догоняя Аму. Я кинула взгляд на ворона - он все еще сидел там, на ветке и казалось провожал меня взглядом. - Он смотрит прямо на нас, - нервно сказала я следя, как птица даже наклонила голову, наблюдая. Это привлекло внимание Амы. Янтарный взгляд скользит по ворону, потом, на долю секунды, останавливается на мне. - Не на нас. На конкретный объект интереса. Они запоминают лица. Могут передавать информацию на расстоянии. Иногда служат чьими-то глазами в небе. Особенно для тех, кому важно видеть, но оставаться незримыми. Ама замолкает, отворачиваясь от меня. - Есть техники…,- начала она продолжая смотреть вперед. - позволяющие видеть мир глазами другого существа. Делиться полем зрения. Это требует невероятного контроля, тишины в собственной чакре и определенной отстраненности. Чтобы наблюдать, не вмешиваясь. Как будто смотришь на картинку, а не участвуешь в битве. Я медленно начала осознавать, что это не просто неожиданный рассказ о случайно технике. Я постаралась сосредоточится на словах, которые она перечислила: невероятный контроль, тишина и определенная отстраненность. В моей голове невольно вспоминает только один образ, который я знала подходящий под описание: невозмутимое, спокойное лицо Итачи. Его абсолютный контроль. Его способность видеть все. Нет, не может быть, он уже давольно долгое время на миссии. Это точно не может быть он. - Вы хотите сказать что это чья-то техника? Прямо сейчас? - заинтересованно спросила я ее. На лице Амы, которая обычно не показывала никакие эмоции, слегка, почти невидимо, приподнимается уголок губы. - Я говорю, что некоторые угрозы не атакуют с криком. Они просто наблюдают. Собирают данные. Оценивают новые переменные в своей системе расчетов. Особенно если эта переменная, - она кидает на меня быстрый оценивающий взгляд. - оказалась на их территории. Или рядом с теми, за кем они считают своим долгом присматривать, даже издалека. Какаши издает короткий, тихий звук, похожий на вздох. - Значит за мной следят? Кто-то из наших? - тихо спросила я. С одной стороны меня пронзало облегчение, но с другой если за мной наблюдают дополнительно, когда я и так была под наблюдением Амы и Какаши страшило меня. Создалось ощущение, что эти мои вопросы довели Аму почти до черты. Она остановилась и повернулась ко мне, смотря на меня пронзительным взглядом. Янтарные глаза не показывали никакую эмоцию, но ее запах, который в мгновение казалось усилился в несколько раз, обволакивал меня. Мне стоило титанического труда, чтобы не отвести от нее глаз или не начать пятиться от нее. - В нашем мире, девочка, «наши» и «не наши» - понятия ситуационные. Есть интересы деревни. Есть интересы кланов. Есть личные обстоятельства. И есть те, кто умеет балансировать между ними, оставаясь в тени. Ворон не враг. Он - сигнал. Сообщение о том, что твое существование здесь не осталось незамеченным теми, для кого информация - оружие. И что отныне каждое твое действие, каждый промах, каждый всплеск твоего «фонить» будет кем-то учтен и проанализирован. Добро пожаловать в реальный мир шиноби. Где самые опасные враги часто не показывают своего лица. Они просто…смотрят. Она разворачивается и продолжает путь. Ворон, как будто получив нужные данные, тяжко взмахивает крыльями и улетает вглубь леса. Ама сказала «в нашем мире». Она - точнее они - знают, они понимают это. Я стою, пытаясь переварить все, что она сказал и новое осознание, что они все-таки понимают, что «их» мир, не «мой» мир. И только что Ама дала мне первый, самый важный урок о власти в этом мире: ее источник не всегда в том, кто держит клинок, а в том, кто владеет информацией. Ногами я продолжала идти за Амой почти автоматически, но в разуме царил хаос. Ворон. Просто черная птица. Карканье, как трест сухой ветки. Но его внимательный взгляд, то, как он следил за нами… И он следил за мной, когда я шла. Не за Аму с ее беззвучной угрозой, когда она даже не обратила на него внимание, не за Какаши, который был готов атаковать птицу. А именно за мной. С горькой жестокостью, мой разум добавляет: «На чужеродное пятно в их отложенном, жестоком пейзаже», но я гоню ее прочь. Ама сказала, что они запоминают лица. Я знала, что вороны умные птицы, но про кого говорила она. Говорила ли она про ворон или про тех, кто смотрит их глазами? И ее слова: «техники, позволяющие видеть глазами другого», «тишина в чакре», «отстраненность». Она описывала не просто техники. Она словно описывала характер, ведя меня к образу, который мне так хорошо знаком. Холодный, контролируемый, проницательный. Как скальпель, который режет не из злобы, а из необходимости видеть, что внутри. В моей голове сам собой возникает образ. Темные, бездонные глаза. Лицо, лишенное лишних движений. Спокойствие, похожее на лед над глубиной. Когда я так сильно пыталась запомнить его лицо и черты в своей памяти, понимая, что возможно не скоро его увижу снова. Я встряхиваю головой, пытаясь согнать его образ из своей головы. Это же безумие. Он уехал. На задание. Давно и скорее всего далеко. Я была уверена, что он еще не вернулся - он бы дал мне знать, если бы вернулся. Я была уверена в этом точно также, как была уверена, что этот мир - не мой. И зачем ему следить за мной? Да и как… как он мог знать куда меня занесла судьба, когда все из Учих покинули меня и где меня теперь искать. Ама не назвала его имени. Но она смотрела мне прямо в глаза, когда говорила об «оценки новых переменных». О «территории». О «доге присматривать». Она знала. Ама знает, кто это. И она дала мне понять, не сказав ни слова прямо. Как будто проверяла, пойму ли я или нет. Словно это был какой-то тест. Она сказала: «Добро пожаловать в реальный мир шиноби. Где самые опасные враги часто не показывают своего лица. Они просто…смотрят.» Это не про врагов. Это про них. Про тех, кто здесь за «наших». Итачи - не мой враг. Он из клана Учих. Он один из сильнейших, насколько я понимала по тем тихим переговорам за нашими спинами, когда проходили бои в Конюхе и люди смотрели на него, не скрывая своего взгляда. Он на стороне деревни. Но этот взгляд - если, к чему приводила меня Ама, принадлежал Итачи - даже переданный через птицу, был не дружеским. То, как именно эта птица следила за мной. Он был больше оценивающим, аналитическим. В свое время я так смотрела на загадки в медицинском, когда нужно было понять где симптом, какая болезнь и как лечить, а что удалять. А сейчас я - симптом, а он собирается поставить диагноз. Как будто он решает: представляю ли я угрозу или интерес. Или и то, и другое. И теперь этот взгляд был повсюду. Даже когда его нет рядом и мы так далеко друг от друга. Даже когда я закрываю глаза, я чувствую на себе эти черные, блестящие птичьи глаза, за которыми - его глаза. Я не просто в лесу с двумя опасными людьми. Я - под микроскопом. И наблюдателей за мной куда больше, чем я думала. Ама наблюдает за мной, думая обо мне как о технике, приборе, который может ей помочь, который она может сломать в любую секунду, когда он начнет создавать ей «трудности». Какаши…чтобы, кажется, не дать ей причинить мне вред, чтобы не дать ей сломать меня в такой момент. А Итачи…чтобы решить, во что я в итоге превращусь, и как это повлияет на его мир, его планы, его клан? Нет, не могу даже поверить в это, мне кажется это слишком безумным, но слова Амы, подобно яду, заполняют, кажется, каждый уголок моего разума, заполняя пустые места. Мне хочется сжаться в комок. Спрятаться. Как они назвали и описали это… Мне хочется «включить» свою «тишину» и стереть себя из этого поля зрения. Но истина проста и теперь я знаю - это бессмысленно. Потому что если он действительно видит через ворона, то он уже увидел. Он уже собрал данные. Мою панику, мою неуверенность, то, как я шла, как дышала. Это уже все его архиве, в папке, которая наверняка украшена моим настоящий именем, которое он легко скопировал из-за своих глаз. Имя, которое я ему сама показала, отдала на тарелочке, забыв добавить голубую ленточку в подарок. Это уже было у него. В голове у того, кто смотрит на мир, как на шахматную доску. И самый страшный вопрос, который гложет меня сейчас: если он…Если это действительно был он, а не та сама проверка «границ», о чем меня ранее предупреждал Какаши. Если Итачи действительно увидел это - как я рядом с Амой, на этой миссии, в этом лесу…изменит ли это что-то? Для него? Для меня? Для нас? Я делаю следующий шаг по лесной тропе. Но теперь я иду не просто по земле. Я буквально чувствую как иду под прицелом невидимого, бесстрастного внимания. И тишина вокруг стала иного рода - не природной, а напряженной, словно затаившей дыхание в ожидании вердикта того, кто наблюдает из темноты за моей спиной. Глубоко внутри, тревога, которая начала упасть после размеренной жизни в Конохе, вернулась и заиграла новыми мрачными красками от осознания, что теперь я всегда буду на виду у скрытых, безликий сил, чьи мотивы мне неясны, но власть абсолютна. На границе леса близились сумерки. Наша команда остановилась на короткий привал.  Какаши в нескольких метрах от меня проверял карту. Ама стояла неподвижно, вглядываясь в темнеющую чащу. Я сидела на пне между ними, стараясь не дрожать от холода и напряжения. В какой-то момент Ама поворачивается ко мне и, сначала мне показалось, что она смотрит на меня оценивающе, но это было что-то другое, еще не что-то непонятное для меня. Ее голос был тихим и четким, практически режущий тишину. - Хейва. Твое дыхание сбивается. Ты слышишь его? Я вздрагиваю, услышав свое имя; на моей памяти это первый раз когда она обращается ко мне именно по имени, давай понять, что говорит со мной. Сама того не осознавая, я прижимаю колени к груди, защищаясь. Но она была права, я действительно старалась дышать тише, рядом с ними, а особенно с ней, дышать слишком громко было словно неправильно. - Я стараюсь дышать тише. - Ошибка, - отвечает она сразу же. - Тише не значит эффективнее. Сейчас ты дышишь грудью. Поверхностно. Это реакция на страх. Кислорода в крови недостаточно, мозг затуманивается, контроль ослабевает. Контролируй диафрагму. - Она кладет руку чуть ниже своих ребер, демонстрируя. Было удивительно смотреть на это и слышать это от нее, ведь ее тело не подавало никакие признаки «дыхания» в моем привычном понимании. Она продолжила: - Вдох - живот расширяется. Выдох - сжимается. Сделай это сейчас. Десять циклов. Она говорила, словно зачитывала какую-то научную статью из моего далекого прошлого и в нее словах была логика. Я покорно ее слушаюсь, стараясь расслабится, закрываю глаза, чтобы четче чувствовать свои ощущения. Через несколько вздохов дрожь понемногу отпускает. Но не холод. Холод был не из-за помоги, а исходил от нее. - Хорошо. Теперь слушай. Не ушами. Всей кожей. Что ты слышишь? Мне показалось это странным, но тем не менее я сделала как она велела и прислушалась. - Ветер. Шелест листьев. Где-то вода. - Конкретизируй. Ветер с какой стороны? Листья сухие или влажные? Вода ручей или капли с веток? - Я хотела возразить, что даже при большом желании мой слух неспособен уловить это, но она не дала мне и слово вставить. - Каждый звук это данные. Данные о местности, погоде, возможных препятствиях. Твоя задача не просто слышать, а категоризировать. Полезный шум. Фоновый шум. Угрожающий шум. - Угрожающий шум? Например? - неуверенно переспросила я, но смутно понимая к чему она снова ведет меня. Ее выражение не изменилось ни на секунду. - Например резкое, неестественное прекращение фонового шума. Цикады умолкли. Птицы смолкли. Это не тишина. Это шум отсутствия. И он громче любого крика. Он говорит: «Здесь что-то есть, и оно заставило все живое замолчать». Запомни это. Тишина в лесу редко бывает мирной. Чаще смертельной. Мои глаза расширяются, смотря на нее и я замираю: она слышит мир как военную карту. Взгляд Амы скользит по деревьями, но она сама стоит как статуя. - Твое поле, то, что от тебя фонит. Ты ощущаешь его сейчас? - Нет, - качаю я головой. - Я не знаю что это, оно включается само, когда я… Я замолкаю подобрать нужное слово, но я его не знаю. Я не имею ни малейшего понятия, что я делаю, ведь мне объяснили все только в общих чертах прежде чем отправить сюда. Я часто возвращалась в тот день, когда Рин начала свое странное поведение и не находила ничего удивительного. Все было как обычно: неприязнь к Рин и одновременный страх, потому что ее какой-то внутренний зверь может причинить мне вред, да и сама Рин с ее «приколами» тоже не была подарком. Вспоминала и тот день в лесу - но для меня ничего не было необычного, я помню только страх за себя, свое будущее и то, что со мной хотели сделать заводя глубже в лес и дикое желание спрятаться от них. Но Ама по-видимому знает меня лучше меня самой. - Когда ты боишься. Или хочешь спрятаться. Это инстинктивная реакция. Как дыхание грудью. Неэффективно. Нужен сознательный триггер. Сосредоточься. Я удивленно смотрела на нее. Она так легко поняла то, о чем меня даже не посетила мысль. Но все равно даже сейчас, когда она сказала мне какие именно эмоции вызывает у меня то, что их так увлекает, я понятия не имела как это вызвать в себе намеренно. - Я не знаю как, - растеряно покачала я головой. - Я не чувствую этого сейчас. - Потому что ты в безопасности. Твой страх это реакция на прямую угрозу тебе, - Ама делает особенный упор на последнем слове. - Это примитивно. Расширь параметры. Твоя аномалия это защитный механизм. Защити кого-то другого. И снова она подтверждала мои догадки. «Параметры». «Механизм». Для нее я будто технический прибор без человеческой оболочки. - Как? - Представь. Не себя в опасности. Представь…Шисуи. Клинок, направленный в его спину. Мгновение до удара. Или…Итачи. Ловушку, из которой он не может вырваться. Вражескую технику, сжимающую его гениальный разум в тисках. С каждым ее новым словом, я напрягалась все сильнее. Ее голос никак не изменился, когда она говорила о таких страшных вещах, от которых у меня кровь стыла. Вот оно то, о чем говорил Какаши. Она искала мои границы, пытаясь использовать их против меня. - Это ужасно. Я не хочу этого представлять. - Именно. Тебе не должно нравится. Тебе должно быть невыносимо. Ты должна захотеть стереть саму возможность этого момента. Не для себя, для них. Сконцентрируйся на этом желании. Не на страхе за себя, а на яростном, абсолютном отрицании угрозы для них. Попробуй направить это «нет» сюда. - Она указывает пальцем на пустое место в двух метрах от нас. Ее янтарные глаза в сумерках зловеще горели. Я никогда раньше не видела такой оттенок у кого-либо в жизни. Она смотрела на меня и я понимала Ама не просила меня это следить, а указывала сделать это. Она не ждала ответа «нет, не хочу» от меня. Я практически отказалась выполнять то, что она просила, отказывалась представлять, то, что она говорила про Учих, но потом эхом в голове пронеся мой разговор с Какаши. Она оценивает упрощаю ли я уравнение или усложняю. Не усложняй, сказал Какаши. Делай то, что говорят. Быть простой, предсказуемым объектом ее внимания. Я послушно закрываю глаза, с большой неохотой думая о том, что она мне навязывала. Шисуи. Клинок, направленный в его спину. Мгновение до удара. Итачи. Ловушка, из которой он не может вырваться. Вражеская техника, сжимающая его разум в тисках. Я поморщилась, представляя это. Сама только мысль о том, что им причиняют боль для меня была ужасной и мучительной. Но что я могу сделать, если кто-то причиняет им боль? Тем, кто одни из сильнейших? Я простой человек, далека от мира шиноби, если кто-то заставил их страдать - то я буду абсолютно бессильна против этого зла. Меня, возможно, убьют даже еще раньше, чтобы не терять времени и перейти к более сложным и важным противникам. Видимо, Ама тоже поняла, что это на меня не работает. Ее голос становится чуть тише, но не мягче. - Слишком сложно. Ты их видишь сильными. Они могут постоять за себя. Твое сознание сопротивляется. Тогда возьмем того, кто не может. Представь Саске. - Мое сердце тревожно сжалось стоило только услышать его имя из ее уст. Я вздрогнула, моментально увидев его образ в моей памяти. Мой Саске, который смотрел на меня с наивным, вечным любопытством, еще слишком «чистый» дли их мира шиноби, который они для него готовили. - Представь его одного. Испуганного. И того, кто поднимает на него руку не в честном бою, а просто чтобы причинить боль. Чтобы погасить этот глупый, живой свет в его глазах. Чтобы сделать его таким же сломанным, как все остальные здесь. Мне даже не нужно закрывать глаза чтобы это представлять. Образ беззащитного, яркого Саске, которого хотят сломать возникает в моем сознании с каждым словом, которое она произносим тихим голосом. Мне становится тяжело дышать и все тело каменеет. Воздух вокруг меня меркнет, звуки леса приглушаются. Теперь перед глазами стояла только эта картина и меня сковал страх не за себя, а от чистой, животной жалости и ужаса перед несправедливостью. Казалось все мои внутренности перемешали ложкой и теперь пытались выскрести их из меня, опустощая. Нет, не позволю. Никто. Не позволю никому забрать этот образ, этого Саске у меня - никто и ничто не должен забрать его у меня. Это самое чистое, что есть в их мире, самое светлое, что напоминает мне о том, что они все стирают, самое святое, что было у меня в моем мире и что забрали, когда я оказалась здесь. Не позволю. Никто не посмеет забрать у меня это во второй раз. Я даже не вижу камень, на который Ама указывала мне ранее - будто он на секунду теряет четкость контуров. Янтарные глаза Амы сужаются, словно фиксирует результат. Затем она резко замирает, ее руки непроизвольно сжимаются. Она переводит взгляд на свои собственные руки, которые обычно были скрыты за перчатками. Я впервые вижу в ней проблески открытого ледяного любопытства и глубочайшей настороженности, но затем медленно разжимает пальцы и ее взгляд возвращается ко мне. - Да. Вот он. Не страх. Защита. Абсолютное неприятие чужой боли, направленной на того, кто слабее. Запомни это чувство. Это чистая потребность сделать угрозу несуществующей. Это и есть твой рычаг. Не паника. Милосердие, доведенное до своей крайней, разрушительной формы. Теперь удержи это. Не образ. Чувство. И направь его не веером, а точкой. Сожми в луч. И стори этой тишиной. Я все еще слабо представляла что именно она хотела от меня. Стереть тишиной? Направить не веером, а точкой? Сожми в луч? Слишком сложно, неясно, непонятно. Но образ Саске преследовал меня, его детские, наивные глаза, в которых еще горел свет и чувствовалась живая жизнь. Его озорной смех. Его любознательная тяга к знаниям, шутки, к желанию жить. Дети не должны страдать в их мире только потому что их мир таков. Дети не должны платить за ошибки взрослых. Не позволю.  Собой я бы заслонила любую угрозу, которая угрожала бы светлому  образу Саске, особенно если у этого зла были янтарные глаза. - Тебе нужно научиться включать его как сенсорный щит, а не как одеяло, чтобы накрыть с головой. Прямо сейчас сконцентрируйся не на страхе. Сконцентрируйся на границе. На линии между нами и лесом. Представь мембрану. Она пропускает воздух, свет, но задерживает любой чакровый сигнал, любой неестественный звук, который попытается ее пересечь. Не прячь нас. Изолируй пространство вокруг нас. Изолируй пространство вокруг нас? Но как? Но практически сразу ко мне приходит ответ - даже если я встану между злой и Саске, оно до него доберется. Достанет. А может и вовсе подберется к нему из-за спины, в моей слепой зоне. Стены.  Совершенные, бесчеловечные, неумолимые. Об которые можно было бы только разбиться. Такие же прочные, как она сама. Чтобы даже она не была в состоянии добраться до него. Ама кивает. - Лучше. Но грубо. Слишком много внимания на неважное. Сфокусируйся. Мы здесь. Угроза - там. Направь «тишину» не веером, а лучом. Только в эту точку. Попробуй скрыть от меня звук падения шишки с той сосны. - Я попыталась сделать что она меня просит, сама даже не понимая что именно она хочет или как, но все, что было у меня перед глазами, это Саске, на которая надвигалась угроза и животных страх с моей стороны. Ама не остановилась, а продолжила говорить почти в задумчивости, но голос был лишен какого-либо тепла: - Этот мир, Хейва, работает по простым законам. Энергия, информация, воля. Чакра это энергия. Звук, след, запах это информация. Решение убить или пощадить это воля. Твоя аномалия уникальна. Она не генерирует энергию. Она полностью уничтожает информацию, аннигилирует ее. Ты не оружие в обычном смысле. Ты ластик. И ластиком можно пользоваться по-разному. Можно аккуратно стереть одну букву. А можно размазать всю страницу в грязь. Разница не в силе, а в контроле. И в понимании, какую именно букву нужно стереть. Она делает паузу, заставляя словам проникнуть глубже, пробиваясь через мой страх. - Сегодня наша миссия - разведка. Нам нужно стереть факт нашего присутствия с «страницы» этого леса для всех, кто читает ее с помощью чакры. Это твоя задача. Все остальное мое. Если моя задача станет необходимой, это будет означать, что твоя выполнена недостаточно хорошо. Или что враг оказался шумный в своем неведении. В любом случае, ты станешь свидетелем процесса. Наблюдай. Не эмоциями. Анализируй. Каждый звук, который перестанет существовать в моей присутствии…это тоже данные. Пойми их. Наконец она отворачивается от меня, ослабляя надо мной невидимую хватку. - Запомни главное, Хейва. В нашем мире тишина это не данность. Это действие. И за каждую секунду тишины кто-то платит. Убедись, что платишь не ты. С последними словами Ама растворяется в тени деревьев. Ночью я не могла сомкнуть глаз только и думая об этом. Ее фраза звучала на повторе в голове «Убедись, что платишь не ты». Платишь не ты. Платишь не ты. Слова как заноза сбились в мозг. Не крик, не угроза. Констатация. Закон этого мира, этой земли, этой…системы. Я чувствую себя так, будто меня весь день промывали. Не водой. Чем-то едким, прозрачным и холодным. Как антисептиком в больнице перед большой операцией. Только операционный столом был весь этот мир, а пациент это я сама. Вся кожа горела, но не снаружи, а изнутри. Как будто с нее химическим пилингом содрали самый верхний слов, тот, что чувствует тело и солнце и дуновение ветра. Теперь осталась только голая, розовая, жгуче-чувствительная плоть, и каждое дуновение ночного воздуха был как угол иглой. В груди была тяжесть, но это не камень и не ком. А как будто мне в грудь залили жидкий, остывающий свинец. Он не давит, он просто лежит там, недвижимый, отравляя каждый вдох своей массой. Это был вес того выбора, который она мне дала. Нет. Мне не дали выбора. «Не усложняй. Делай то, что говорят. Будь простой.» Она воткнула этот выбор внутрь меня, как трофей. «Платишь не ты». И этот образ…мальчик. Саске. Его по-детски глупое, нахальное, живое лицо. И тень над ним. Тень, в которой нет лица, только намерение причинить боль с янтарными глазами. И мое собственное, животное сопротивление этому, практически вырвавшееся наружу и превратившиеся в тот самый хлипкий - по ее мнению - купол тишины. Я защитила его. Я заплатила. Но чем? Я ведь не отдала свою жизнь. Я отдала…невинность той тишины. Раньше мое - как она сказала? - «фонить» было только моим криком отчаяния, сбоем, личным адом. А теперь для нее это инструмент. Ключ, к которому нашла Ама. Она нашла его, вставила в замок моей души и повернула. И дверь открылась не на свободу, а в стерильный, белый, безэховый зал, где все решения уже приняты за меня, а цена рассчитана до последней монеты. Запах. В носу до сих пор стоит ее запах. Пепел и полынь. Но сейчас я понимаю, что это не просто запах. Это запах самой стерилизации. Так пахнет мир после того, как ее коса прошлась по нему. Так пахнет чистота, которую она покупает за кровь других. И этот запах теперь будет и на мне. Он сольется воедино с моими волосами, забьется в складки одежды. Я буду чувствовать его на губах, когда буду дышать. И самое страшное я не чувствую тошноты. Я чувствую пустоту. Ту самую пустоту, которую она создает вокруг меня. Во мне уже нет места для прежнего ужаса. Его вытесняет это холодное понимание. Она не монстр. Она процедура. И она хочет сделать меня ее частью. А я пока неопытный, дрожащий ассистент, который держит ретрактор, в то время как она делает основной разрез. А что, если я научусь? Стану таким же холодным, точным, бесшумным инструментом, как она хочет? Тогда, может, этот запах пепла перестанет быть чужим. Может, свинец в груди затвердеет в прочный, холодный щит. И тогда я смогу смотреть на тень, нависшую над другим живым, ярким лицом и не чувствовать этого рвущегося изнутри «нет», который она вытягивала из меня. А просто буду рассчитывать необходимость вмешательства или его отсутствия. Мысль одновременно отвратительна и облегчает эту жгучую боль на коже. Напоминало ледяной компресс, который приложили к ожогу. «Убедись, что платишь не ты». В глаза снова появился Саске, на которые смотрят яркие янтарные глаза без какой-либо эмоции. И они все ближе, наклоняются к нему ниже. Я заплатила сегодня. Частью себя. Завтра, наверно, придется заплатить другой частью. И так до тех пор, пока от «меня», от той Хейвы с белым халатом и тихими операционными, не останется ничего, что можно было бы потратить. И тогда…тогда, наверно, и наступит та самая «чистота», о которой она говорит. Когда платить уже будет нечем. Потому что плательщик исчезнет. Останется только функция, инструмент, который они хотят. И Тишина. Я закрываю глаза, но вижу не темноту. Я вижу белый, безграничный, лишенный объектов кабинет. И свое отражение в идеально чистом, холодном стекле.Без эмоций, без имени. Просто инструмент, ожидающий указаний. Это и есть первый день. Первая оплата. После этого вечера Ама оставила меня в покое на какое-то время, не контактируя со мной больше, чем была необходимость. Также на время прекратились попытки узнать мои границы или преподать мне очередной «урок» в ее стиле. Она оставила меня один на один с мраком, который оставила после себя, пошатнув мои границы в первый раз. Но я чувствовала, что она со мной еще не закончила. Это гнетущие, почти тянущееся чувство, словно что-то надвигалось на тебя, а ты не можешь сойти с поезда. Меня теперь постоянно преследовал холод операционной, который я так любила, но уже полностью очерненный для меня.  Я с ужасом ждала, что же она решит сделать, чтобы преподать еще один «урок». Долго ждать не пришлось. - Зачем…зачем все это? Этот лес, эта пещера… Эти люди, которых вы…которых вы сегодня… Они же просто бродяги. Голодные, грязные. Я говорила тихо, больше в пустоту, не ожидая, что мне кто-то ответит. Мы сидели в полутемной пещере. Костер никто не разводил - было слишком опасно. Я сидела прислонившись к холодной неровной стене, закутавшись в плащ. Мои руки тряслись. Я стала свидетелем того, как Ама бесшумно и методично «очищала» территорию. Какаши стоял, где-то у входа на страже. А Ама была напротив, протирая лезвие своей косы тканью, пропитанной чем-то резко пахнущим. Совершенно спокойная, словно для нее это был обычный вторник. - «Бродяги». - Повторила она ровным тоном, не отвлекаясь от косы. - Неточное определение. Бывшие солдаты Страны Травы. Дезертиры или отставшие. Вооружены. Обжили стратегическую высоту. Их лагерь просматривал долину - потенциальный маршрут наших будущих конвоев. - Но они же не нападали! Они просто сидели у костра! Ама останавливает движение тряпки. Ее янтарные глаза поднимаются на меня. В них нет гнева, только холод. - Они уже напали. Десять лет назад. Когда их деревня послала их через эту самую долину жечь наши амбары и убивать наших медиков, чтобы ослабить тыл. Они проиграли. Их страна проиграла. Они стали этим…, - она легким движением кисти указывает на пустоту за входом в пещеру. - Побочным продуктом войны. Как и я. Я замираю и Какаши, кажется, тоже. Я знаю ответ, но все равно спрашиваю. - Что… что ты имеешь в виду? Она откладывает тряпку и смотрит вглубь пещеры, словно видит там что-то. - Я была еще ребенком. Третья война. Ее голос, всегда ровный, теперь звучит как зачитанный вслух сухой протокол, отчего история пугает еще больше. - Я видела как погиб мой отец и старший брат. Отец. Его «нить» порвалась первой. Быстро. Я это почувствовала, но не поняла еще. Потом брат. Его «нить»…тянулась, цеплялась. Он кричал, а я не могла сдвинуться. Я смотрела, как его «ядро» гаснет, и во мне что-то…сломалось и тут же срослось неправильно. Она делает небольшую паузу и в повисшей тишине слышно только ее ровное дыхание. - Я не помню, что было потом. По отчетам черная субстанция вырвалась из меня и заполнила все вокруг. Не техника. Не контроль. Рефлекс. Как крик. Только без звука. Когда я пришла в себя…врагов не было. Было только…ничего. Чистое, влажное, черное ничего на месте, где только что были живые люди. И я одна стояла посреди этого ничего. И тишины. А потом пришли наши и увидели это и увидели меня. И назвали это силой, и назвали меня…решением. - Но ты же была ребенком, - шепотом, в ужасе произношу я. - Это был ужас, травма. Ее взгляд вернулся ко мне и в нем снова появилась леденящая ясность. - Травма это не диагноз. Реальность это то, что осталось после. Я стала тем, что увидела. Я стала тишиной после взрыва. Я стала концом, который наступил для отца и брата. Конохе не нужна была плачущая девочка. Ей был нужен инструмент, который мог бы создать такой конец по желанию. Они дали мне косу. Научили контролировать то, что во мне проснулось. Сделали из травмы функцию. «Демон Конюхи» это просто служебное звание для того, чья личная трагедия оказалась тактически полезна. Впервые за долгое время из темноты раздался голос Какаши, он был тише обычного. - Война не делает героев, Хейва. Она делает вот таких, - он кивнул в сторону Амы. - Или таких, как я. Или таких, как Шисуи, кто пытается этому противостоять. Но мы все ее продукты. Ее шрамы. - Ты спрашиваешь, зачем мы здесь, - продолжила Ама. - Мы здесь, чтобы моя история, история моего отца и брата, больше никогда не повторилась. Путем, который я знаю. Единственным путем, который гарантирует результат. Упреждающим уничтожением семян будущей войны. Этот лагерь дезертиров это и есть такое семя. Завтра здесь могли собраться новые солдаты. Через месяц они могли напасть на наш обоз с медикаментами. В том обозе могла быть девочка, которая потом станет следующим таким же инструментом. Или просто умрет. Ама встает, подходя к входу в пещеру, глядя в ночь. - Ты носишь в себе иной конец, Хейва. Тихий, чистый. Без этой…грязи, - Ама посмотрела на свои руки. - Меня сделало то, что я увидела. Меня определила чужая смерть. Ты же… ты сама определение. И я научу тебя быть этим определением сознательно, чтобы твой конец был не истерикой травмированного ребенка, а холодным, точным решением взрослого. Чтобы больше никому не пришлось видеть, как рвутся «нити» его семьи, даже если для этого придется рвать чужие. Она шагает в ночь, уходя на дозор. Мой разум пытался осилить то, что я услышала. Страх перед ней теперь был смешан с жутким состраданием. Оказывается она ходячая могила своего детства, и вся ее философия, вся ее «чистота» это колоссальная, извращенная психологическая защита от того дня. Она не оправдывала жестокость, она возвела личную травму в абсолют и сделала ее службой. И теперь она предлагает мне не просто стать оружием, а принять мою аномалию как дар, который может предотвратить такие же травмы для других. Путем, который для меня был немыслимым злом. Это был один из самых страшных ее «уроков» - в их мире даже спасение может иметь лицо монстра. Она возвращается только спустя пару часов, которые пролетели как пару минут. Я пыталась уснуть, но сон не шел. В полутьме я видела, что она проверяла свое снаряжение, но взгляд был отстранен, словно она прислушивалась к чему-то. Какаши ушел выполнять свою часть дозора и мы остались вдвоем. - Когда он возродится это будет интересная задача, - говорит она ровным голосом. У нее не было привычки говорить вслух и я была уверена, что мы только вдвоем. Я делала вид до того как она пришла, что сплю, но видимо она знала, что я наблюдала за ней. - Кто? - Кьюби. Девятихвостый. Его чакры не исчезла. Она снова соберется и когда это случится…его след будет виден, как факел в ночи. Для любого сенсора среднего уровня. Для таких, как я это будет подобно солнцу, вставшему среди ночи. Невыносимый, оглушительный гул чистого хаоса. Было что-то необычное в ее голосе, что заставило меня насторожится и я села. Мне показалось я уловила тревожные ноты в ее обычно бесстрасном голосе. - Ты чувствуешь такие вещи? Даже в этой полутьме ее глаза светились, когда они кинула на меня беглый, оценивающий взгляд. - Я чувствую агонию, намерение убить. Места, где жизнь оборвалась массово. Чакра такой плотности, как у Кьюби…Она оставляет после себя шрам на самой реальности. Его невозможно скрыть. За ним будет идти охота. Война. - И что я могу с этим сделать? Я не могу сражаться с солнцем. Я вообще не умею сражаться. Ама кивнула. - Верно. Сражаться бессмысленно. Но скрыть это другая задача. Твое поле. То, как ты фонишь. Оно не генерирует. Оно подавляет. Стирает данные: чакровый след, звук, даже, кажется, визуальные помехи на границе. Если развить этот навык, сфокусировать его не на паническом включении, а на создании зоны абсолютного «небытия» для чакры, - на секунду я увидела как в ее глазах загорается холодный, практический интерес. Как еще можно использовать «инструмент». - Ты могла бы быть мобильной маскировкой. Не для того, чтобы убить Кьюби, это глупого, а для того, чтобы спрятать его след. Представь: мы находим ядро возрождающегося зверя. Или носителя, в которого его запечатают. Твое поле, должным образом настроенное, могло бы скрыть эту чудовищную сигнатуру от сенсоров вражеских деревень. Даже от моих…ощущений. Ты создашь тихий островок в океане его энергии. А я…, - она провела рукой по лезвию косы. - буду тем, кто устранит любого, кто физически подойдет слишком близко, чтобы увидеть то, что не может почувствовать. Ты абсолютная тишина, а я гарантия, что в этой тишине не останется свидетелей. Вместе мы будем идеальным инструментом для сокрытия самого опасного секрета Конюхи. Или для его тихого перемещения, или для того, чтобы заманить в твою зону подавления вражеских охотников за хвостатым и оставить их там слепыми, глухими и беззащитными. Я замираю. Стратегия Амы проста, смертоносна и леденяще логична. Меня потенциально готовят к роли живого, ходячего «глушителя» для какого-то монстра их мира, в то время как Ама будет «санитаром» убирающим тех, кто прорвется сквозь тишину. Меня не отпустят. Мне уже отписали роль, если все получится и я пройду проверку этими миссиями с ней. - Вы хотите использовать меня как плащ-невидимку. Для монстра. - Сдавленно выдавливаю из себя я. Ее взгляд меняется. - Я хочу использовать твою уникальность с максимальной эффективностью. Борьба с Кьюби в лоб это шум. Растрата ресурсов. Наша задача контролировать информацию. Ты контролируешь ее, стирая. Я собираю ее с тех, кто попытается эту тишину нарушить. Это симбиоз. Ты скрываешь след. А я…, -«стираю», закончила я за нее мысленно. - чувствую тех, кто, не находя следа, все же будет искать слишком упорно. По их намерению, по их агонии, когда они попадут в нашу ловушку. Но до этого, - ее голос становится жестким, - тебе нужно научиться создавать не паническую завесу, а сфокусированный, устойчивый купол подавления. Купол, внутри которого можно спрятать что-то очень шумное. Это будет нашей следующей практической целью. После того, как ты перестанешь быть обузой на простом патрулировании. Ама отворачивается, заканчивая разговор как постановку задачи. Потрясенная, я ложусь обратно в кровать. «Перестану быть обузой». Так вот для что для нее значит моя жалость к тем, которых она убила. - Я не могу…,- тихо начала я, смотря в темноту. - Я не могу выбросить из головы их лица. Они просто хотели есть. Ама села на землю пещеры и стала делать какие-то методичные движения, будто затачивала лезвие косы. - Твоя страдания это роскошь, - спокойно отвечает мне она. - Что? Я вздрагиваю. Роскошь. Меня словно полоснуло. В ней действительно не было ни капли…чего-либо. - Ты оплакиваешь смерть шестерых незнакомцев, чьи имена не знала. Ты можешь позволить себе эту эмоциональную расточительность. У тебя есть запас сострадания, который не был истощен в детстве. Ты эмоциональный богач. - Это бесчеловечно. - Нет, - спокойно отвечает она, не поднимая на меня глаз. - Это иерархия жертв. Позволь мне проинструктировать тебя. На вершине павшие шиноби Конюхи. Их смысл имела смысл для системы, они заплатили по ее счету. Их оплакивать правильно, это инвестиция в лояльность. Ниже гражданские, погибшие от вражеского вторжения. Их смерть это неустойка, которую система должна взыскать с врага. Их оплакивать правильно, это формирование мотивации. Еще ниже вражеские шиноби, убитые в честном бою. Их смерть это статистика, расходный материал. Их анализировать правильно. Оплакивать расточительно. А в самом низу - вот эти. (Она указывает пальцем в пустоту). Отходы войны. Статическая погрешность. Система уже списала их со счетов. Тратить на них ресурсы своей души это все равно что скорбеть по соринке, выметенной из дома, когда сам дом стоит на грани обрушения. - Так нельзя, - в ужасе сказала я. - Они же люди! - Люди это понятие коллективное. Вне коллектива, вне системы, вне полезной функции человек становится биологическим объектом. Ты, с твоим научным складом ума, должна понимать это лучше всех. Ты сожалеешь не о «людях». Ты сожалеешь о сигнале, который твой мозг получает при виде страданий. Это шум. Твое истинное страдание эгоистично. Это страдание о том, какой ты теперь стала, увидев это. Ты оплакивает не их, а свою потерянную невинность, увидев это. И это непозволительная слабость. Потому что, пока ты занята собой, система уже подсчитывает, сколько таких «соринок» нужно будет стереть завтра, чтобы ты могла позволить себе эту роскошь - сидеть и рефлексировать. - Что же мне делать? Как не чувствовать? - Не «не чувствовать». Ранжировать, фильтровать. Направлять сострадание туда, где оно инструмент, а не шум. На близких, на союзников, на деревню. Все остальное переводить в данные. Боль, которую ты видишь в глазах врага, это не боль, это индикатор его решимости и слабости. Агония это не трагедия, это процесс с характерным временем и набором физиологических маркеров. Изучай их. Если ты будешь видеть в этом только страдание, ты провалишь свою миссию. Если ты научишься видеть в этом механику, ты сможешь останавливать страдание быстрее и эффективнее всех. Даже делая его абсолютным. - Она посмотрела мне в глаза. - Твоя тишина это и есть конец всем страданиям. Мгновенный, чистый, без агонии. Разве это не высшая форма милосердия в нашем мире? Ты можешь стать не палачом, а окончательным диагнозом. Но для этого нужно перестать бояться собственной природы и начать уважать ее как хирург уважает скальпель. Утром воздух холодный и чистый, пахнет хвоей и сырой землей. Следы ликвидированы. Ама осматривает место последний раз. Какаши на дереве, осматривает периметр, но так, чтобы если что - он нас слышал. Я стою, ожидая, когда мы отправимся в путь. Мне кажется, что лицо у меня застывшее; все, что я теперь чувствовала, это глубокую, тяжелую усталость от понимания. Но уроки еще не кончились. - Твой анализ структуры был удовлетворителен. Но структура это скелет. Теперь плоть. Ты видела процесс. Объясни его цель. Не мою задачу. Его смысл в контексте системы, - говорит Ама, даже не смотря на меня и проверяя чистоту своей перчатки. Я знаю, что это адресовано мне. Я понимаю, что она хочет услышать от меня. Теперь я понимаю. Мой голос ровный, безжизненный, пугает даже меня. - Устранить угрозу периметру. Получить контроль над высотой. Уничтожить потенциальных рекрутов для врага. Недостаточно. Можно было лучше. - Поверхностно. Это тактический уровень. Я спрашиваю о стратегическом смысле. Почему это было необходимо? Почему мы не могли обойти? Или заплатить им? Или взять в плен? Я молчу, не давая ей ответа, который она так хочет услышать. Мой взгляд прикован к месту, который был костер «бродяг». - Потому что пленных нужно кормить, охранять и допрашивать. Это ресурсы. Плата им создает прецедент, привлекает новых «наемников». Обход оставляет угрозу в тылу. Все это неэффективно, - с дерева, тихо, но внятно сказал Какаши. Получив ответ, Ама поворачивается ко мне. - Верно. Эффективность. Мир шиноби это мир ограниченных ресурсов. Самый ценный ресурс это время и гарантия. Вся наша система - от рангов миссий до клановых техник - построена на одном принципе: максимальный результат при минимальных, контролируемых затратах и рисках. Чувства, моральные дилеммы, «можно было бы» это неконтролируемые переменные. Они вносят шум. Шум ведет к ошибкам. Ошибки ведут к потерям. Потери ослабляют систему. Ослабленная система погибнет. - Значит жестокость это просто наиболее эффективный алгоритм? - Не «просто». Это единственный проверенный алгоритм выжимания в условиях, когда каждое соседнее поселение потенциальный хищник, а каждый прохожий возможный шпион. Твоя жалость к ним, - она указывает рукой на пустоту,- это шум. Шум, который мог бы строить жизни отряду наших шиноби завтра. Или привести к падению цены на наши контракты. Или к голоду в нашей деревне, если бы враг завтра перерезал поставки. Вчерашний «бродяга» сегодня становится диверсантом. Сегодняшний плачущий ребенок завтра становится мстителем с кунаем. - И так бесконечно? Этот цикл? - Да. Пока все игроки на поле не примут эти правила и не достигнут идеального, беззвучного баланса сил. Или пока не появится фактор, способный полностью и гарантированное изменить правила. Как ты. - Я? - Твоя «тишина» это не просто оружие. Это новый принцип. Принцип абсолютного, необратимого стирания. Не только жизни, но и данных о ней: следа чакры, памяти техники, даже свидетельств произошедшего. Оно может не просто убить диверсанта. Оно может стереть саму возможность мести, ибо не останется ни следов, ни памяти, ни «нитей», за которые могла бы зацепиться ненависть. Это следующий уровень эффективности. Чистота, к которой я стремлюсь. Какаши спрыгивает с дерева, он не смотрит на меня, а его голос жестче обычного. - Это также делает тебя самой большой угрозой для всех. Кто захочет, чтобы такой принцип существовал? Кто захочет быть «стертым»? - Именно, - не отводит от меня взгляда Ама. - Поэтому твой путь определен. Ты не можешь быть просто врачом. Не можешь быть просто «несчастной девушкой». Ты либо станешь совершенным инструментом этой системы - самым тихим, самым чистым ее решением, - либо станешь ее главной мишенью. Система либо ассимилирует тебя, либо уничтожит. Третьего не дано. Вчерашний урок не про жестокость. Он про осознание. Ты увидела изнанку мира. Ты ты знаешь цену тишине. Цену безопасности. Цену, которую Коноха платит каждый день, чтобы не стать теми самыми «бродягами» у костра. Ама делает шаг назад, откидывая волосы. - Наша миссия окончена. Мы возвращаемся. Теперь твоя миссия начинается. Прими решение, Хейва. Будешь ли ты платить цену сознательно, контролируя свой дар? Или будешь платить ее как жертва, когда твоя аномалия включается от страха и сотрет что-то…или кого-то…не по приказу? В этом мире быть орудием единственная форма власти для такого, как ты. Власти не над другими. Власти над тем, чтобы твой конец…и конец, который ты несешь имел смысл в этой системе. Или, как минимум, был эффективен. Не дожидаясь никакого ответа, она разворачивается и уходит по направлению к деревни, не оглядываясь. Какаши смотрит на меня. - Она не права во всем. Но в главном права. Игнорировать правила системы значит подписать смертный приговор себе и тем, кто рядом. Даже, - тихо говорит он. - особенно..если пытаться быть добрым. Я смотрю на свои руки. - Добро пожаловать в мир шиноби, Хейва. Теперь ты его видишь. Теперь ты часть его диагноза. На крыше АНБУ редко проходили случайные встречи, но поздно вечером они оба прибыли по разным делам и оказались в одном месте. Была лишь тишина, нарушаемая лишь далеким шумом деревни. Шисуи, стоя у перил, смотрел на огни Конохи, по которым он так скучал за время разлуки. Стало чуть заметно холоднее, но он понял сразу, ему не нужно было оборачиваться чтобы понять в чем причина. - Хара-сан. Всегда в движении, даже в покое. Ваше присутствие…отталкивает тепло. Ама Хара стояла в тени вытянутой вентиляционной шахты. Ее силуэт почти сливается с ней. - Учиха Шисуи. Ты видишь не тепло. Ты видишь отсутствие шума. И тебя это раздражает. Ты привык, чтобы люди «шумели» надеждой, страхом, волнением. Это твое сырье для Котоамацуками. Никогда еще Шисуи не слышал такое сравнение для своей технике и его это позабавило. Он обернулся, чтобы посмотреть на девушку, улыбаясь, но глазами оценивал ее. - Сырье? Жестокое слово. Это жизни. Чувства. То, что мы защищаем. Ама делает небольшой шаг в его сторону, в полосу лунного света, смотря ему в глаза. Ее лицо в лунном свете было бледнее обычного, но все таким же бесстрастным. - Защищаем. Интересный глагол. Ты защищаешь их право шуметь. Я защищаю их право на тишину. На конечную тишину, где не будет ни страха, ни боли, которые ты так тонко чувствуешь. Шисуи понимал о чем она говорила и его улыбка медленно сошла с лица, оставляя только серьезность. Его всегда удивляло, что все живое для нее, то, что делала людей людьми, она заменяла словом «шум». - Тишина после взрыва это не защита, Хара-сан. Это факт уничтожения. Ты не строишь барьеры. Ты стираешь ту сторону, откуда исходит угроза. Вместе со всеми, кто на ней оказался. Ама молчит. Ее взгляд скользит по силуэтам домов Конохи. - Барьеры ломаются. Доверие предается. Чувства ослепляют. Моя тишина единственная гарантия. Абсолютная и беспристрастная. Разве не этого хочет деревня? Чтобы угроза была не обезврежена, а аннулирована? - Деревня это не абстракция. Это они, - Шисуи указывает на огни домов, на которые она смотрела мгновение назад. - Старики на скамейках. Дети, которые боятся темноты. Девушка, которая не может найти свою кошку. Они шумят, да. Но в этом шуме жизнь. Твоя тишина для них смерть. Она чуть наклонила голову, словно изучала его с любопытством. - Ты говоришь как будто жизнь и смерть противоположности. Они этапы. Шум и тишина. Я просто ускоряю переход ко второму этапу, когда шум становится…невыносимым для системы. Шисуи закачал головой, с легкой, грустной усмешкой: она уже давно не та, которую он помнит. - Ты говоришь о системе. Я говорю о людях. Хейва…она ведь тоже для тебя просто «системный сбой»? Аномалия, которую нужно изучить и поставить на службу? В воздухе повисла тишина. Она не ожидала, что он уже в курсе. Ее янтарные глаза фиксируются на Шисуи. В них не было гнева, а только холодный анализ. - Хейва явление. «Смерть данных». В ней есть чистота. Возможность тишины без предшествующего насилия. В отличии от тебя, Учиха Шисуи. В тебе слишком много человека. Твои глаза видят слишком много чужих драм. Твое сердце чувствует слишком много чужой боли. Это делает тебя сильным, но и уязвимым. Ты идеальный инструмент, который может сломаться от собственной эффективности. Глаза Шисуи на мгновение сужаются, пока он обдумывает ее слова. Она видела его душу куда глубже, чем ему хотелось бы. - А сломанный инструмент, по твоей логике, подлежит утилизации? Ама отводит взгляд. - Сломанный инструмент опасен для пользователя и для себя. Его либо чинят жесткими методами, либо заменяют. Эффективность системы превыше всего. Даже превыше «человека» в инструменте. Шисуи выпрямился. Не было нужны продолжать этот диалог, он ничего не изменит. Его лицо становится твердым, как каменное лицо на скале Хоккее. - Вот в чем наша разница, Хара-сан. Я верю, что человек в инструменте это и есть вся суть системы. Без этого мы просто машины для убийства, и тогда вся это борьба, вся это деревня…не имеет смысла. Ама поворачивается, чтобы уйти. Ее фигура растворяется в тени. Последние слова доносятся ровным, безоценочным тоном. - Смысл это данные. Данные устаревают. Идеи устаревают. Люди устаревают и умирают. Неизменно только тишина, которая все это ждет. Ты защищаешь устаревающие данные. Я служу неизменному концу. Удачи на миссии, Шисуи. Постарайся не сломаться. Она исчезает. Шисуи остается один, глядя в ту точку, где она только что была. На его лице нет страха, только глубокая, тяжелая убежденность. Их диалог не был спором. Это был обмен двух разных религий. И теперь он понимает с леденящей ясностью: Ама не злодей. Она пророк пустоты, каким и был ее клан с самых истоков, она тот самый Жнец Последнего Вздоха. И в ее мире для таких, как он слишком человечных, слишком чувствующих места нет. Он уходит с крыши, неся в себе тяжесть этого знания.