Не смущайся, Антонио!

Вообще-то, Фирсов — неплохой мужик. Ну, как мужик — дядька, парень, юноша. Он только недавно у нас. Пришел после аспирантуры, из какого-то «ин.яза», и сразу на его пары наш поток начал коллективно забивать, пока в один прекрасный день не явился замдекан и не сказал, что по новым требованиям несчастный иностранный язык, который силился нам преподать Алексей Владимирович, теперь будет рассматриваться наравне с (о, сюрприз!) «физрой» и «матанализом», ибо задолбали вы, гады и уроды, отсиживаться в тылах, либо учитесь нормально, либо марш — родину защищать. «А мы в свое время по два-три года служили… я в караулке два пальца отморозил, и ничего, теперь вот вас, идиотов, точнее, студентов, учу уму разуму». Как были связаны его отмороженные пальцы и разум, мы все равно не понимали. В общем, речь замдекана произвела на нас неизгладимое впечатление, потому что он очень умело пользовался различными метафорами, гиперболами и прочими литературными приемами, понятными нам, технарям, и делал хорошее дело, потому что последний раз нас так раскатывали по полу и унижали, наверное, классе в десятом, пугая справками об окончании школы. Короче, каждый раз, как надо было призвать к порядку «этих несносных дневников», отряжали Александра Сергеевича, ни разу не Пушкина. Но именно Пушкиным его мы и прозвали за его великий и могучий русский язык. Боже! Как же это звучит! Великий и могучий, да еще и язык! Когда думаешь только о том, где бы и с кем бы тебе потрахаться, потому что после восемнадцати лет природа творит с мужским организмом чудеса, то слово «язык» всплывает посреди фантазии о том, что вот сидишь ты за столом, где-то вдали нудит лектор, а под столом ОНА, вся такая прекрасная, — и использует свой язык по назначению. И ты такой — «Да, да, еще!!! Отлично!» А препод рад до усрачки — сука, клёво подал материал, считает себя прирожденным педагогом. Но, увы — мечты-мечты! Вообще, по-хорошему, всем преподам, на чьи лекции мы активно забивали, срать на нас, простите мой французский, с высокой колокольни, и только Александр Сергеевич по неясной для нас причине бегал за нами, словно мамка, и взывал к нашему затуманенному тестостероном сознанию. К слову о французском, точнее даже об испанском — несчастным иностранным языком, которым владел Алексей Владимирович Фирсов, был именно язык конкистадоров, который теперь почему-то резко начал считаться «профилирующим» с легкой руки деканата, решившего почистить студенческие ряды и укрепить ряды Красной Армии, или какой у нас там теперь. В любом случае, выяснять это раньше времени не хотелось. И, конечно же, в пылу негодования наш поток окрестил недавнего аспиранта — «Бандерас». Прозвище настолько удачно прилипло к его вьющемуся черногривому каре, что, обращаясь к нему, мы с трудом вспоминали, как его мама с папой в роддоме назвали. — На Бандераса идешь? — поинтересовалась Лерка. — Или ко мне поедем? Я смерил ее взглядом, даже обошел кругом, чтобы оценить вид сзади и ответил: — Знаешь, Лерчик, ты, конечно, муза и так далее, и я тебя очень хочу, но ради твоего священного зада я не собираюсь встречать весну с военкомом в обнимку! На него у меня точно не встанет! Она недовольно фыркнула и презрительно бросила: «Как знаешь!» Ее «ко мне» располагалось в двадцати минутах от центра, мать была на сутках, и однажды я имел неосторожность после очередной студенческой попойки в близлежащем лесопарке проводить Лерчика домой, а обратно «ой» — и ушли все электрички. Она была милая, но что-то мне подсказывало, что я не единственный, не первый и не последний. Лерчик любила получать от своей молодости удовольствие. И, кстати, фантазии про «под столом в аудитории» тоже нашептали как-то раз мне ее сладкие губки. Но не будем отвлекаться. Дела обстояли так, что на Бандераса в основном бегала смотреть женская половина потока. Тут Лерчик не была исключением, и лишь иногда она заменяла этого «журавля в небе», на «синицу», то есть на меня, когда я соглашался на нечаянный интим. В остальное время она довольствовалась чистым вуайеризмом, пожирая глазами подтянутый зад Фирсова, который выводил на доске что-нибудь адское из разряда «Pretérito Pluscuamperfecto de Subjuntivo»* своим красивым конкистадорским почерком, задрав голову наверх, будто кроме верхнего края доски больше негде было написать это заклинание некроманта. И, клянусь богом, в этот момент женская половина аудитории кончала, глядя как его темные кудри, сошедшие с полотен Эпохи Возрождения, ссыпались на плечи. Кудри-то, на самом деле были не ахти какими длинными, так — длина а-ля Джонни Депп, но, сука, производили в аудитории эффект разорвавшейся бомбы. Я слышал стоны вожделения, которые даже меня выбивали из колеи, но Фирсов и бровью не вел, калякая мелом дальше. Потом Бандерас разворачивался и произносил своим бархатным голосом: «Пахина нумеро сиенто трэсэ, лексьон бэйнтэ…»**, — и наши вспотевшие от волнения сеньориты принимались остервенело листать учебник до положенного места. Я был без понятия, что это и где это, и просто заглядывал через плечо к соседям, а потом с умным видом открывал книгу, где нужно. Стоит ли говорить о том, что испанского я практически не знал? По жизни как-то больше был нужен английский, пока нашему ректору не пришла в голову гениальная мысль начать сотрудничать с университетами Мадрида и Мехико. На кой черт в Мадриде инженеры, я не знаю, наверное, собирать апельсины, а история с Мехико вообще смешила, потому что я тут же представлял себе, как наш Фирсов достает из-под кафедры гитару, одевает сомбреро или наоборот откидывает это сомбреро к чертовой бабушке и запевает тему из «Десперадо». Вот только я никак не мог решить, каким образом он должен был появиться в аудитории в сомбреро. Может, просто в одном чертовом сомбреро и больше ничего? О, стоп! Еще не хватало! Так меня фантазия заведет туда, где я еще не был. Обнаженный, смуглый и блестящий, словно греческий спортсмен, Алексей Владимирович в черном, расшитом серебром, сомбреро, как у мариачи***, собирается мне спеть! В общем, фантазия моя меня практически вырубила, и ровно в тот момент, когда я ощутил его прикосновение, я подскочил с места так, что стол полетел в сторону, а вместе с ним и Фирсов. Кто-то вскрикнул, со всех сторон загомонили, в общем, получилось некрасиво. Ночью надо было спать, а не рубать в «Танки». — Алексей Владимирович! Алексей Владимирович! — заголосил я, с перепугу вспомнив, как его зовут, и ощутив всю тяжесть своего проступка, полез через перевернутую парту помогать ему подняться, но меня опередили и оттащили. — Ты что, дурак? Совсем больной! Придурок! — зло шипела Лера, и это она еще по-дружески. Из-за чертового Бандераса меня чуть не сожрали, причем все. И мужики тоже! Понятное дело, им не хотелось заиметь проблемы на сдаче языка, по которому они ни в зуб ногой, по моей милости, особенно, учитывая угрозы Пушкина пустить нас всех на шинели. Сука, принц у нас нарисовался! Не притронься, а то прискачет Александр Сергеевич и будет со мной стреляться за него или биться на шпагах, не знаю… Как же они вокруг него кудахтали, это надо было видеть! Он как-то робко от них отмахивался, даже рассеянно, но периодически бросал на меня странные взгляды из своих черных огненных очей. — Нет-нет, девушки, не надо пластырь. Все в порядке. Это простая царапина. Да, рубашка порвалась. Нет, спасибо, не надо зашивать… — отбивался Фирсов от наших девок. У меня сложилось такое впечатление, что его рубашку они на сувениры хотят разорвать, а не зашить, и каждая норовила его облапать, «помогая». Мужики, сочувственно качая головами, ставили на место разъехавшиеся столы и стулья. Да что они все в нем нашли?! — Ну, всё, пизда тебе, Немов, — ласково шепнул мне староста на ухо, проходя мимо. Нет, он не угрожал, он предупреждал и скорее констатировал факт, который и так всем был известен. Мне пизда! — Прошу вас, вернемся к занятию, — с аристократическим оттенком в голосе проговорил Фирсов, отстраняясь от сочувствующих. Мне даже стало как-то обидно. Я этого «мистера совершенство» придавил столом, попортил на нем шелка, так сказать, а он мне даже ничего не сказал, ни слова! Словно меня нет. Дурной признак. Мрачнее тучи я досидел до конца пары, прокручивая в голове возможные варианты развития событий. Но вдруг, буквально минут за 10 до вожделенного конца, Бандерас вперил в меня свои огненные очи, и я обмер. Как можно одновременно чувствовать страх, раздражение, возбуждение (Что?! Я это сказал вслух??! Сука, чертов Бандерас!) и радость оттого, что он не забыл про меня, и сейчас я огребу по полной. Хм-м, однако мсье знает толк в извращениях! Мсье — это я. — Господин Немов, будьте так добры, задержитесь после пары… «Пи..здец» — одними губами показал староста из соседнего ряда, и все, кто это видел, глумливо заржали. Вообще, иногда у меня складывается впечатление, что я Акелла, а это мерзкие гиены, и я промахнулся. Надо было Бандераса покрепче задавить, может сейчас бы не пришлось плестись к кафедре, пока все бодро вытекают из дверей в прямо противоположной стороне аудитории. Бандерас перекладывал своими идеально длинными пальцами бумаги из одной стопки в другую, причем, наверное, по третьему разу, когда я уже начал уставать в ожидании расправы. Я негромко кашлянул. «Давай уже, вставь мне, и покончим с этим!» И тут он поднял на меня глаза. Сука, я аж вздрогнул. Проверил на всякий случай, не сказал ли я про «вставить мне» вслух. Нет, вроде нет. Я, конечно, уснул в аудитории, но я еще не совсем в маразме. Язык свой контролирую… Язык! О да, великий, могучий… Да! Ещё! Тьфу ты, проклятье, адские гормоны! — Господин Немов, — как-то очень тихо и вежливо начал Алексей Владимирович, и я с удивлением обнаружил, что Фирсов краснеет. Ну, не давление же у него в его двадцать семь! — Не могли бы вы в следующий раз приходить ко мне… то есть, не ко мне… ко мне, конечно, но… на занятия? — наконец, выдавил из себя он и до кучи запнулся, и, судя по его странным оборотам речи, я вообще засомневался, заканчивал ли он лингвистический. — Эм… — смешался я. — Я и так хожу к вас, Алексей Владимирович, теперь постоянно... Мда… Всё время хожу! Не подумайте чего… вот к вам, — почему-то Фирсовское косноязычие оказалось заразным, и в сгустившемся воздухе витала неловкость. Я уже не понимал, отчего мне стыдно: оттого ли, что я уронил Бандераса на пол, или от того, что этот бог испанского языка (грёбаный язык) лепечет что-то невразумительное, заливаясь краской, словно красна девица. — Да-да, конечно, — собрался с мыслями Фирсов, перекладывая бумаги из стопки в стопку уже двадцатый раз, — выспавшимся! — наконец, выпалил он, сформулировав мне свою главную мысль. — Приходите ко мне на занятия… Я в панике понял, что он пялится на меня и снова начинает неметь на глазах и быстро выговорил за него: —…выспавшимся! Я понял вас, Алексей Владимирович! Конечно, такого больше не повторится! Не буду у вас спать! Тьфу! На паре не буду! То есть вообще не буду!— тараторил я, что попало, лишь бы это закончилось поскорее. Вконец смутившись, с щеками цвета утреннего шиповника, Фирсов бросил свои бумажки, судорожно вдохнул и выдохнул неопределенное: «Что ж...» — и сделал жест, которым добил меня окончательно. Он поднял руку и заправил непослушную черную прядь за правое ухо. Честно-то говоря, я никогда раньше не рассматривал его с такого близкого расстояния, как сейчас. Это любимое занятие наших девиц. Но теперь я вынужденно узрел его — его и крошечную точку, почти заросший прокол от серьги в правом ухе. Понимание пришло мгновенно. Бандерас — гей! Вот причина его непоколебимой стойкости по отношению к нашему женскому составу, прессующему препода на каждой паре, и бесконечной вежливости в мой адрес. Мне как-то стало не по себе и захотелось вместо всего этого получить пару раз в морду, а, может, даже побежать к военкому и сдаться ему. Но, увы! «Сдаваться» мне скоро придется именно Бандерасу. А я ни хуя не знаю испанский язык!!! Я вспомнил сразу анекдот, когда муж жене говорит идти в койку, а она возмущается. Мол, что ты даже не поговоришь со мной о прекрасном, литературе там, поэзии, все в койку да в койку… А он ей, мол, назови мне пять испанских поэтов? Она — не знаю. Он — ну, тогда в койку! И вот мне ни фига не смешно стало. В голову лезли глупости из разряда — я подхожу к нему, как водится, весь такой последний, а он в черном сомбреро, гол, как Давид в «Пушкинском», и спрашивает меня: «Господин Немов, пять испанских поэтов?!??» — и забирает свою шикарную прядь за ухо, глядя мне в душу черными угольями глаз. Боже, как же он произносит это "Господин" и следом мое apellido****, три тысячи чертей!!! Во рту сначала пересохло, а потом заработали выделительные железы. Я судорожно сглотнул, перевел взгляд на Бандераса, бросившего перекладывать бумажки: «Бляха-муха! Мне пизда!» — в сотый раз за сегодня решил я, и теперь уже окончательно.