Не смущайся, Антонио!

Первым нашелся Алексей Владимирович, он опустил куда-то в пол свои глаза и все также, хмурясь, пробормотал: — Ну, всё, идите-идите, господин Немов, что ж… — Да, — почему-то ответил я. Как будто можно было ответить «нет». Диалог у нас с Бандерасом не клеился совершенно, взаимодействие хромало, впрочем, как и Фирсов после эпохального моего подскока с опрокидыванием. — До свидания, Банд… ой… Алексей Владимирович! — Свидания? — рассеянно переспросил он, поднимая глаза. — Ах, да-да. Вы имели в виду, конечно… Что «конечно», я не понял, но он снова уткнулся в стол и больше на меня не реагировал. Я трусливо зажал в руках свой рюкзак и попятился к выходу, пока он не передумал. В коридоре стояли человек десять, учинивших мне допрос на тему «ну что, ну как, че было» и вариант «ниче не было» их разочаровал донельзя. Такой скучной развязки этого вселенского конфликта они не ожидали. Крови и мяса толпа не получила. — Мдааа… — протянул кто-то, — Че та, Бандерас наш размазня… Почему-то слово «размазня» мне неприятно резануло слух. Я даже не понял, с чего, и до меня только в тот момент дошло, что я не сказал даже банального «извините», а только клятвенно обещал больше никогда не спать. В общем, у Бандераса я больше не спал, изображая в лице крайнюю заинтересованность и продолжая ни черта не понимать предмета изучения. Однажды у нас наметился какой-то очередной «День жестянщика», точнее это был «Всемирный день учителя», и нас как-то подозрительно быстро выпроваживали из аудиторий или беседовали о преимуществах отечественного инженерного дела перед «супостатным». Лекторы в этот день работать не хотели, лениво с нами трепались, поглядывая на часы, и ждали, когда мы свалим, а они, после сомнительной ценности концерта первых курсов, наконец-то накроют поляну и будут гудеть часов до десяти вечера, чтобы потом вернуться в семьи веселыми, но в приличное для семейных людей время. И вот пара у Фирсова. Наши, прочухав после того случая, что Бандерас не ябеда и, если Пушкин не узреет безобразий, поняли, что из Фирсова можно веревки вить. Образовался негласный баланс между «хуипинанием» на паре и преподаванием. Мы не мешали ему калякать свои премудрости, он не мешал нам — задним рядам сидеть в «ютьюбе», а на передних рядах была фан-зона, которая листала учебники и отвечала с придыханием. Периодически в приоткрытую щель двери заглядывал Пушкин одним строгим глазом, обводил им ряды на предмет наполненности аудитории и, удовлетворенный проверкой, отваливал. А тут — «день жестянщика» образовательной сферы, и Пушкина секретарши в деканате кормили бутербродами с сухой колбасой, хихикали и наливали кофе по-генеральски. В общем, не до нас ему было и не до Бандераса. Наши хитрые бестии быстро просекли фишку. — Ксейвладимыч, — развязно начала Лерка, — а нас вот с последней пары Сансергеич отпустил. День учителя все-таки! — лукаво подмигивая мне, словно я сообщник, «звездила» Лерка. — Ну, и вы от нас отдохнете… — закончила она фразу, приправив, как ей показалось, железной логикой свой «заход». — Что? — застыл Бандерас у доски с протянутой вверх рукой, запрокинутой головой и рассыпавшимися по плечам кудрями, демонстрируя свою охренительную задницу первым рядам. Потом он протянул какое-то невнятное: «Эээ… эмммм… ну, если сам Александр Сергеевич». Повернулся к столу и… Ой, только не это! НЕТ! Я уже это видел однажды. По неизвестной мне причине, я испытал острый прилив жалости. Бандерас начал краснеть и перекладывать бумажки на своем адском столе из стопки в стопку со словами: «Что ж…» Мне почему-то захотелось проорать: «Сука, Лерка, врёшь!» Но мне не хватило праведного гнева на такой поступок. Да и с какой стати? К тому же, мы еще с утра скинулись на бухло. Я выключил под столом смартфон с видяшкой по танковедению, а на столе с умным видом закрыл «лексьён нумеро» черт его знает какой и начал складывать рюкзак. — Ну, мы пошли? — не унималась Лерка. — Да-да, что ж… — рассеянно отвечал Бандерас, ковыряясь в бумажках, и периодически пытаясь заправить прядь за ухо. Я воровато уставился на прокол на мочке, проверяя, видит ли его кто-то еще. Конечно, вряд ли бы его еще кто-то увидел с такого расстояния, я просто ЗНАЛ, где он. Сыто урча, наша толпень лениво повставала из-за столов и повалила на улицу курить. Погода была, на удивление, солнечная и теплая, просто распрекрасная, несмотря на осень. Близлежащий лесопарк поражал красками, сухой травой под ногами и прозрачностью воздуха. Я вдруг ощутил острую потребность отлить и отстал от этой стаи гиен, возвратившись в университетский ватерклозет. Пробегая обратно мимо вахтера, через стеклянные двери я заметил одиноко стоящую у здания фигуру, которая каким-то преисполненным звериной грации движением прикуривала сигарету. До меня не сразу доперло, что это Бандерас — чувак в кожаном тренче выглядел так, словно сбежал от Альмодовара*. Наши стояли метрах в пятидесяти в стороне и ждали, когда я «написаюсь» вдоволь, и мы пойдем уже. И что-то, сука, после того опрокинутого стола меня все время преследовало чувство вины за любой плевок в сторону несчастного мариачи, хотя сейчас он ни фига не выглядел несчастным. По-моему, несчастным его делало пребывание с нами, придурками, в одном помещении. Мы прокатили его с парами и свалили, а весь хваленый профессорско-преподавательский сосав, то есть, состав, конечно, Бандераса просто никуда не позвал, и ему не пришлось ничего праздновать. Хотя, может, и позвал, но как-то не так! Наверное, как-то неблагородно, бляха, позвал — без гонца, бумажных приглашений, выписанных перьями да вензелями, с пудрой и под сургучом! Если это были те толстые и бухие с утра тетки с кафедры, врубавшие в кабинете в перерывах Радио Маяк, и намазывавшие на хлеб обратной стороной столовой ложки паштет из пакетика, то становилось ясным, почему он топчется на улице. И вдруг я ощутил в груди, наконец, тот самый праведный прилив наглости, которого мне все время не хватало, чтобы… Чтобы что? Чтобы, хрен знает, что, но я нашел себя уже подходящим к Бандерасу с развязной улыбочкой и словами: — У вас не будет сигаретки, Алексей Владимирович? — А, конечно-конечно, — хмурясь и глядя куда-то мне в драные джинсовые колени быстро ответил Фирсов, краснея и копаясь в карманах кожаного тренча. Сука, чтобы я так выглядел, в своих стоптанных кедах и толстовке с затертой надписью «#root»! — Вот, — сказал он, протягивая мне пачку. До взрыва оставалось пять секунд. Около меня катастрофы просто преследовали его. Я почти сунул пальцы в пачку, когда он вдруг решил помочь мне достать сигарету, случайно задел меня за растопыренную длань, дернулся, как от удара электрошокером, и рассыпал всё к чертям. — Ох! — поднимать «табак» мы кинулись хором и треснулись головами. — Блястите!!! — сгенерировали мы хором одно слово, которое к его извинениям и моему мату не имело никакого отношения. Короче, меня это достало. Я рявкнул, поражаясь собственной наглости: — Да стойте вы! Я подниму! Пока я неудачно просил сигарету, гиены нас заметили и подгребли поближе, поинтересоваться, что случилось, и чего я ползаю «у какого-то чувака в ногах, гы-гы-гы». — Ой, и Алексей Владимирович тут, — раскудахтались сразу наши девицы, как будто до этого его тут не стояло, можно подумать, — Немов, сколько тебя ждать? Трубы горят! — А давайте с нами?! День препода же! — «аццкий сотона» Лерка, наглая, и прет как танк, иногда способна генерировать неожиданные идеи. И, похоже, приземлившийся отдохнуть «аист»-Бандерас послужил на сей раз катализатором. — Да мне надо… — рассеяно отговаривался Фирсов, пока на него вешались девки, фамильярно подхватывая его под руки с двух сторон. Была бы третья рука, клянусь мамой, они бы и под нее подхватили. Меня почему-то это несказанно раздражило. — А что? — на кураже и как-то зло выкрикнул я обвешанному девицами Фирсову. — Пить со студентами преподу ваще круто! Или вам Пушкин не даст? Наши подтянувшиеся из близлежащего ларька «гонцы» со звякающими пакетами мерзко заржали, захватив остаток разговора. Этот благородный идальго в черном тренче, выглядевший как рок-звезда, рассеянно улыбнулся и ответил: — Нет, почему же… что ж… — Претэрито плускумперфекто-оо-о-о**! Урааа! — почему-то заорал я и поскакал, размахивая его пачкой собранных сигарет. Робкая улыбка Фирсова превратилась, сука, в лучезарный голливудский оскал, адресованный всем и никому в частности, но я себя почувствовал чертовски гордо. Я умею выговаривать эту срань! Девицы, взмокшие от его белоснежных зубов, что-то защебетали, волоча под руки Фирсова с нами, мужики же волочили пакеты. Лесопарк встретил нас хрустом мелких веток под ногами. Кто-то тут же зачем-то запалил костер, хотя жарить на нем было категорически нечего. Кто-то подкатывал невесть откуда взявшееся бревно, кто-то с важным видом расставлял на разорванных пополам «ашановских» пакетах пластиковые стаканчики, вышвыривал из рюкзаков пачки сухарей, семечек, чипсов и почему-то пару лимонов. Какой-то святой человек ножом "victorinox", висевшим у него на ключах, нарезал цитрусовые и ссыпал в стаканчик, то есть "открывалка" была плотно занята, и он не собирался ее отдавать. — Эй, на кой черт в стаканчик, пиво ж из бутылок! — Да какое нахуй пиво! Ща всё будет! — не унимались "повара". Бандерас поднял бровь и продолжал отвечать на всякие глупости девиц, во главе с провокаторшей Леркой. И вот что я заметил. Нет, он, конечно, ничего такого не делал, выходящего за рамки приличий, но мямлить перестал. По ходу, вообще он мямлил только в аудитории, когда дело не касалось конкистадорского языка, и... когда к нему подходил я. Ведь вот стоит, сука, курит себе левой рукой, ничего не роняет, смотрит уверенно, и девки стонут вокруг: «Ой, Алексей Владимирович! Вы такой уууумммный! Обалдеть! Ой, девки, он такой хааароооошенький, аа-а-а-аа!» А Бандерас снисходительно улыбается, опуская очи долу, но не как юная девственница, а как сытый кошак. Лицемерная тварюга! — Понеслаааась! — заорали наши, разлившие водку и пооткрывав зажигалками крепленое пиво, не дождавшись "викторинокса". Все похватали бухло и вываленные на пакеты сухарики. — Ой, я не пью, я так только — пиво, — кокетничали дамы с виночерпиями. — Да-да! Налей ей пива, Диман, — перемигивались мужики, копошась на корточках у «стола» и доливая непьющим дамам пивас водкой, пока никто не видит. — Ой, а Лексейвладимыррррыч, вы такое пьете? Бандерас уже совсем разнузданно вел себя, с моей точки зрения, и держал сигарету как косяк тремя пальцами, склонив голову набок и покуривая ее из-за кудрей. Широко распахнув тренч, ибо на осеннем солнце было жарко, «мистер совершенство» демонстрировал миру тончайшую хлопковую толстовку от «дольче кабана» с завязочками и под ней подтянутый плоский живот, наверное, даже в кубиках. — Ну, почему же не пью, — с ухмылочкой заметил он, — что ж я, студентом не был? О-о-о! Мы все аж переглянулись. Я теперь ЗНАЛ, что за его сакраментальным «Что ж…» следует продолжение, которое, судя по всему, в стенах университета, он просто никогда не высказывал вслух. — С днем препода! — заорал кто-то. — Ииихааа! Бандерас махнул водки и предусмотрительно заел ее лимоном, даже не покривившись. Сука, небось у себя в Мексике так же, не морщась, фигачит текилу с солью! — Ууу!!! Уууу! — подхватил на высокой ноте нестройный хор и начал мять бока стаканчиками друг об друга, имитируя чоканье бокалов. Меня лимон не прельщал, и я хлестал двухкомпонентный «ёрш» на голодный желудок, но его поступок показался мне позерством. Видимо, я никак не мог решить, кто из нас виноват в том, что я придавил его столом. В конце концов, что ты, сука, за мужик такой, после пары оставил на две минуты и нёс какую-то ахинею про «высыпаться»!!! А, ну да… правая мочка ж проколота! Запивая водку пивом я вспоминал проколотое правое ухо, бесился и забывал, что уже говорю вслух. По образовавшемуся вакууму и отпрянувшим от меня гиенам, я понял, что что-то не так. Севший было на бревно ко мне спиной Фирсов, подскочил и, нахуй, спалил меня своим черным взглядом. Я сглотнул. — Господин Немов, — растягивая букву ИЭ в моей фамилии так, как сейчас, чую, он растянет меня, произнес Бандерас, — может быть, мы отойдем на пару слов? — О, следовало ожидать, довыёбывался… — резонно заметил староста. — Что будет, девочки, ой, что будет! — запричитали вокруг него воздыхательницы. — Алексей Владимирович, может, не надо? Он — дурак. Вы кофту испортите! Праздник же! На меня напал трусливый «оправдатор». Я привык, что он мямлит, а я контролирую свой язык, но тут просто случайно вышел форс-мажорчик: — Да я не то имел в виду! Вы сами придурки! Кто говорил, размазня Бандерас?! Вообще нет! Вот вообще! Огонь — мужик… то есть Алексей Владимирович. Огонь! Бандерас поднял бровь: — Бандерас? Девки виновато хихикали и краснели, мужики срочно засобирались в кусты, мол, отлить, покурить, ёлку попилить. — Размазня? — не унимался осмелевший и членораздельно разговаривавший теперь Фирсов, и кудри колыхались вслед его саркастической ухмылке. — Это вы, господа, меня, что ли, так окрестили? Вот «окрестили», сука, что за слог?! Блеать, я опять говорил вслух?! Тут меня испепелили глазами все гиены! — Ой, да ну его, давайте веселиться! — похабно загребая в охапку старосту Димана, завопила Лерчик. — Бу-ты-ллааа-чка! Давайте! — Да что за детский сад?! — Да пофиг! Гы-гы-гы! —Муааа! Задаток! — орала Лерка, отловив руками за две щеки Димана и обслюнявив. Кто-то полез завинчивать пустой пузырь из-под водки и разгребать пятачок от веток. Все гоготали, рассаживаясь в кружок, на бревне за место шла драка, на земле некоторые заваливались и ржали как лошади. Игра еще не началась, а возня шла вовсю, и про конфликт с моим пиздобольством все забыли. —Муааа! — прилетело мне в район скулы. — Задаааа-тооок! Лерчик металась между своими любовниками, как понял я, и отвешивала всем "задатки" вроде как со смыслом, а вроде как и без, чтобы организовать этот детсадовский вертеп. — Ну все, хорош, — отмахнулся кто-то, — давайте уже! — Ой, я, пожалуй, воздержусь! — задорно вскакивая, выпалил Бандерас.— Мне надо… — отмазался он под недовольное «нуууу-уу» и отрывая от себя руки сидевших рядом девиц, словно плющ от ствола дерева. Мммм… От ствола? ЧТО!??! Адские гормоны! Человек спокойно поссать не может сходить! За письку подержаться! Лезет же в башку всякая дрянь. Что-то я за собой такой херни раньше не замечал. Бандерас вытаращил глаза и выронил сигарету изо рта, которую хотел прикурить. Все воззрились на меня в таком же немом изумлении. Пиздец! Я кретин!!!! Пиздеееец! Фамилия Немов была словно насмешкой над моим свойством пиздеть вслух всё, что думаю, в бухом состоянии. Секунда тишины, а потом взрыв гогота. — Всё! — зажмурившись и закрыв ладонью глаза, красный как рак, проорал я. — Всё, я понял! Убейте меня! Я прогуляюсь! Не надо меня слушать! Сцука, стыдно-то как! Мне нельзя пить «ёрш» в таких количествах: — Пойду, потеряюсь в осинах! А дальше все помню фрагментами. Кто-то сосался, кто-то ржал, кто-то в кустах явно уже не писал, а пробовал экстремальные виды секса на осеннем муравейнике. По-моему, я приставал к Лерке, настырно предлагая кунилингус, а она отпихивала меня со словами: «Ты дебил? Я с Димасом теперь!». Кто-то жарил чипсы на костре на палочке и ржал. Потом какая-то другая муза повисла на мне с криком: «Отстань от них, даввввай лучшшш со мной, ннна сухарик», — а потом я полз за осины, потому что пиво периодически просилось наружу. А еще мне не давали покоя сраные завязки на мелькающей в поле зрения толстовке «дольче кабана», потерявшей где-то тренч. Уже наступили ранние осенние сумерки. Кто-то из общаги припер гитару и с ней порцию свежих людей, и затянули что-то приличествующее ситуации по случаю. Идиллически устремились искры от огня в постепенно синеющее небо. Изо рта начал идти пар даже у некурящих. Спине стало холодно, а лицо горело. Хотелось писать... Кажется, выходя из лесу напролом, я пригнулся, чтобы пройти ветки, и, по-хозяйски запихивая руки в карманы толстовки «#root», столкнулся нос к носу с Алексеем Владимировичем. Он не ожидал моего явления из куста, поэтому не смог избежать аварии. Мы влепились друг в друга башкой и грудью со всей дури. — Офигеть, он до сих пор тут со своими завязками?! Я потирал ушибленный лоб. Бандерас — грудь. И я все еще говорил всё вслух... — Ох… ой… господин Немов, — вдруг опять начал мямлить Фирсов. — Какой, блять, нахрен, господин. Где, кстати, тот BDSM-ый тренч? Холодно же пиздец, — выдавал я все, что меня волновало в этот момент. — Да мне нормально, — смешался Фирсов. Цвета лица в полумраке я уже не видел, но могу дать зуб, что он стал пунцовым. Я тупо уставился на ямку на его шее и четко вырисовывавшиеся под кожей ключицы. Вокруг его лица витал пар от дыхания и слегка распрямившиеся от вечерней влаги локоны. Чертовы завязки «дольче кабаны»... Завязаны они не были, и колыхались на слабом осеннем ветерке, который их ласково теребил. И я не нашел ничего лучше, чем потянуть за них, чтобы они вытянулись, скручиваясь в жгут и собирая ткань на его голой шее. — Вопиюще голой шее! Холодно же! — вылетело из моего неконтролируемого рта. Фирсов почему-то замер. Потом выдавил: — Mierda!*** И как-то порывисто вздохнул, очевидно, собираясь с мыслями. А дальше — он протянул руки к моему паху и… дернул вверх молнию, застегнув мне штаны, как глупому младенцу. Потом заглянул мне в глаза своими, спаянными из темной космической материи, глазами и прошептал: — Вопиюще голый… холодно же… От костра уже кто-то аукал на предмет: «Кому в центр домой? Поехали вместе!» Пьяно хихикая парочками и кучками гиены ползли на выход, в сторону цивилизации и ларьков со сникерсами, все подвывая песни. Причем периодически кто-то орал истошно строчку, которую невозможно выкинуть из песни, и она уносилась ввысь, в окна многоэтажек, стоящих на краю лесопарка и возвращалась эхом: «Заткнитесь, сукеее! Я щаз мили… полицию вызову!». Гиены гоготали, орали в ответ: «Не надо милиполицию», но при этом благоразумно двигались к остановке, подолгу не задерживаясь на одном месте. Блять, вот кому мешали эти завязки?! Кому?! Наверное, мне! С какого хуя вообще?! Сидя в автобусе и откинув голову на жесткую ручку сиденья, я ловил вертолеты с полуприкрытыми глазами. Кто к кому полез? Я полез? Ну не он же! Точно, я, по ходу дела. Слава Одину, я все еще бухой. Успею доехать до дома и умереть! Да, так и сделаю! Вся область от носа и до кончика подбородка у меня горела. Я не помню, когда я еще так забористо сосался, да с таким неприкрытым энтузиазмом, что чуть не кончил в штаны. Но это пиздец! Причем, полный. Обычно по архибухому делу, нет, вот сейчас абсолютно честно, мужики сосутся на спор, чтобы в жизни все попробовать: поржать, поблевать и сказать, что это хуйня какая-то, что не катит, мы не геи, а ты, козел, целуешься хреново, как только бабы тебе дают? Но то, что произошло со мной, наверное, не произошло. Я надеюсь, мне померещилось. Я ж уснул на паре? Уснул. Видел во сне Бандераса в сомбреро? Видел. Может, я и в кустах уснул, а вовсе не присосался к его идеальному рту, как развратная пиявка, от которой Фирсов чуть не задохнулся. Мало того, что я, кажется, только что сменил ориентацию на Бандераса, так я еще и неверная «блиать». — Немов, ты че — бисек? — А? — подорвался я. Рядом со мной на сиденье плюхнулся чувак с потока. Впереди в автобусе наши продолжали распевать какой-то славянский рок-н-ролл, а водитель невозмутимо бухтел в громкоговорильник «станция метррра брргррр…надского следущая» и клал микрофон на шнуре с оглушающим шипением и помехами на место. Видимо, мстил нам за песни. — Я грю, ты бисек, что ли? — Да иди ты в жопу, — оправдался я, сидящая рядом гиена мерзко затявкала, очевидно смеялась. — Я ебу — сек я или бисек! — обиделся я и отвернулся спать к окну. Мимо проносились черные здания, наполненные огоньками кухонных ламп и комнатных люстр, а над ними сияли хорошо видимые в осеннем воздухе звезды. — КОНЕЧНАЯ! — радостно рявкнул водитель, я вздрогнул, слепенько озираясь, и выкатился из автобуса на улицу. Как ехал в метро, не помню. Помню, выпросил булку у чужих теток, улыбаясь им и объясняя, что не обедал, а праздновал День учителя. О да, Учитель, сеньор Бандерас у меня! Не верите? Ну и ладно, а за булку спасибо. На эскалаторе я, кажется, по-английски познакомился с двумя немками, которые у нас тут не знаю, чего делают. Потом, помню, у метро стоял, с одной на прощанье тоже сосался. Но я уже был усталый, да и одно название там от их великого кинематографа с «Ja wohl! Das ist fantastisch». Целовалась она «zukapesedetz» как плохо. Я научил ее ругаться двумя словами на русском и, с чувством выполненного долга, добрался до дома и умер, не раздеваясь, на диване. А утром я помнил все фрагментарно, и дико хотелось пить. Я развел в литровую банку чаю с сахаром, хлебанул через край и на все выходные потерялся в танковом сражении с херово целующимися, но больно простреливающими «немцами» на «тиграх» и «пантерах». Я вертел своей башней зла во все стороны с поражающим меня самого хладнокровием, был в ударе, даже хотелось «донатить», но честь дороже. Лучше кину бабла на телефон и позвоню Лерке. Сколько я перед собой ни делал вид, что мне не интересно, как я себя вел там, где ничего не помню, ничего не помогало. — Алло, Леруа? — набрал я ее. — Да ты дебил! — услышал я на том конце. — Что-о-о? — возмутился я. — Говорю, ты раз-бу-дил! — Мы проспали с Димасом. Лан, пока, мне некогда, надо вылетать срочно! О блин! Похоже, у них это серьезно, раз староста подвис там с ночи пятницы. Я ощутил мимолетный укол ревности. Меня она обычно выставляла уже на следующее утро. Понедельник не задался — я не смог узнать, что хотел из-за этой Иуды-Лерчика. Прискакав в универ, по пути к аудитории, я с удивлением обнаруживал, что со мной здороваются и странно хихикают совершенно чужие и незнакомые мне люди с параллельных потоков. А какая-то девица вообще кинулась мне на шею со словами: «Антонио!», — и смачно обслюнявила мне губы. Это меня озадачило. Нужна была Лерка, срочно! Мне не нравится эта херь, совершенно! Что было в пятницу?!?!?