Не смущайся, Антонио!

Я догнал его на остановке, запыхался и дышал как паровоз. Правильно, сначала я искал его на кафедре, мало ли, потом сообразил, что он отдал табель старосте, чтобы тот занес в деканат, а сам, скорее всего, прямиком пошел на улицу. В любом случае, с меня текло в три ручья и я никак не мог восстановиться. Бандерас смотрел на меня вопросительно, а потом сказал: — И? Я выдохнул и сформулировал: — Мне как-то хотелось бы поговорить с вами в непринужденной обстановке… Он усмехнулся, покачал головой и достал сигарету. Было слегка обидно, что прикурил он вполне уверенно и обыденно, не роняя ничего на пол, как трепетная лань. — Знаете что, господин Немов, по-моему, одного раза более, чем достаточно. С меня хватило! Я выругался в сердцах. — Черт, да я не это имел в виду! — А что вы имели в виду? — Фирсов устремил на меня свой взгляд, в глубине которого мне мерещился ночной океан, космическая бездна, никак не меньше. — Я имел в виду, правда, посидеть в спокойном месте… ну… — Где, господин Немов? — настаивал Бандерас. После того, что сделали эти падлы с потока, он меня больше, похоже, не стеснялся. В его лучезарную кудрявую голову вселилась долбаная мысль о том, что это всё от начала и до конца был такой хитровыебанный план, чтобы никому не пришлось сдавать испанский, и я его непременно возглавлял. Если честно, на его месте я бы тоже подумал какую-нибудь гадость. — Я уже даже не спрашиваю «зачем»… — подытожил Бандерас, выпуская дым. — Ну как где… — теперь краснел и тупил я. — Да, где? Может, в кафе? У вас ведь так «много» лишних денег. К тому же, я вряд ли стану вас угощать, извините. Об этом я как-то не подумал. Бывало, я ел в университетской столовке, но чаще мое меню было более скудным. Действительно, при питании одним «дошираком» в день пополам с пивом и чипсами, мои финансовые возможности производили неизгладимое впечатление. Но это все временно. Если б я только захотел, то ел бы, как бог. Просто мои капиталовложения не предполагали, что я еще и есть должен, а готовить мне всегда было лень. Поэтому все сурово — вплоть до выпрашивания булок у прохожих по пьяни. Но какая разница, что я ем, если на ушах у меня красуется Koss Porta Pro? Нет, это не реклама, это пять штук за нескончаемое удовольствие от потрясающего звука, когда ты едешь и не слышишь вокруг ни одного урода, а только глубокий бас, четкую середину и не задранные высокие, едешь и кончаешь от очередного трека. Вы знаете этот взгляд, когда ты входишь в транспорт, а тебя уже ненавидят авансом, просто потому, что ты есть, что ты посмел не сдохнуть и не упасть замертво от одной мысли этого пассажира-убийцы. Мм—ммм… Просто апофигей любой поездки! Если вам не встретился такой персонаж, то день прожит зря. И думаешь такой: «Смотрите все, пока вы с перекошенным лицом мне что-то бухтите о том, какая «молодежь нонче пошла» и что таких, как я, давить надо, я вас не слышу, а еду и кончаю от неописуемо шикарного звука! Завидуйте, падлы, моей безмятежности и моему моральному оргазму!» Но что-то я отвлекся… В общем, это я к тому, что в этом весь я: лучше у меня будет смартфон, который не умеет разве что только кофе заваривать, а я потерплю и буду месяц жрать «овсянку, сэр». — А может, посидим у вас дома? — возвращал меня к реальности Фирсов. — Хотя тоже нет. Вы же бедный студент, Немов. Мне у вас делать нечего, ведь я себя виноватым не чувствую. Меня всё устраивает. Так что, может быть, вы позволите? — он показал рукой на дорогу. Я еле выдерживал его равнодушный взгляд. Он не был в ярости, мне бы тогда было проще. Он был мною разочарован — вот что читалось в его глазах. И от этого жгучий стыд не давал мне покоя. Мне хотелось всё прояснить, так оставлять нельзя было. А он спрашивал, позволю ли я ему, наконец, свалить, потому что из-за меня он пропустил уже свою маршрутку раза два. И тут я разозлился. Я, конечно, в его глазах расчетливое чмо и все такое, и подстава была совершенно дикая, но я тоже жертва обстоятельств. Так, какого хуя вообще я тут что-то выпрашиваю?! — Нет, не позволю, — тихо ответил я. — Что? — глупо заморгал глазами Алексей Владимирович, очевидно, до этого вложивший весь свой актерский талант в уничижающие меня повествования о том, кто я и как ему на это плевать. — Не позволю, — повторил я громче. — И вы спрашивали — где? Отвечаю — у вас. Или с этим тоже какие-то проблемы? «Папочка» Пушкин не разрешает? «Что жжжж», он мужик видный, замдекана! Куда мне до него! — передразнивая его, вконец обнаглел я, вываливая на него эту несусветную чушь. Конечно, сам я просто и в страшном сне не мог представить себе «такой» тандем, уж больно по-отечески Александр Сергеевич относился к бедному Бандерасу, излишне выделяя его из толпы преподавателей. Представляю себе, как бы вытянулось его лицо, если бы идиотке Лерке пришло в голову стукануть на Фирсова замдекану. Слава богу, что Фирсов согласился откупиться отметками, а то мог бы и на принцип пойти. Так что, бил я сильно ниже пояса, и знал об этом прекрасно. Но я почему-то просто не мог удержаться. На нас уже начали коситься люди на остановке. У Фирсова снова дернулась скула, совсем как тогда, у аудитории. Похоже, я его все-таки выбесил. Черт побери! Как же это заводит, когда он начинает жечь глазами. Меня стало потряхивать от адреналина. Я ощутил драйв совершенно на ровном месте, и мне не понадобилось даже бухать для этого. Просто вот он — эта заноза в жопе — этот Бандерас, вечно краснеющий, сбивающийся при мне и перекладывающий бумажки, решил вдруг показать характер и сделать вид, что он великий и могучий обиженный кабальеро, а я — мелкая тварюга, не стоящая его ногтя. Но не выйдет, дружок. Я у тебя в печени сяду, от меня просто так не отвяжешься, пока мы со всем не разберемся! Нехуй было со мной сосаться! — Вы же получили, что хотели, Немов. Или вас «четверка» не устроила? — витиевато извернувшись, как подлый скорпион, ужалил он мое самолюбие. Но я уже впал в приятное боевое состояние, в котором меня несет и мне все пофигу. Немов — берсерк, сцука! — Нет, не всё, Алексей Владимирович, — многозначительно отозвался я, как последняя блядь обводя языком свои пересохшие губы, и чмокая пустой воздух. Получилось пошло. — Молодые люди! — взвизгнула тетка с остановки, — Идите!.... Идите и разбирайтесь где-нибудь там, — она неопределенно помахала рукой, и возмущенно засопела. Вообще, добрая тетка, интеллигентная. Могла бы и не такое сказать. Несколько человек вокруг смотрели на нас с разными выражениями лиц, но кто-то даже с интересом. Такое шоу и бесплатно. Бандерас недобро хохотнул на мой фарс пару раз и просто выплюнул в лицо мне следующую фразу, не удостоив вниманием тетку: — Господин Немов, на отлично вы никак не тянете! Поверьте! Четверка — это сииииильно завышенная оценка, и то — в виду моего безвыходного положения. Сука-сука-сука!!! Ах вот как ты со мной?! Так, да? Да если б я на отлично не тянул, хуя с два бы ты дался вылизать свой рот. Но не могу же я, в самом деле, это сказать вслух, или могу? Нет, не могу. Не пьян. Зато тетка вдруг успокоилась вместе с остальными «зрителями» и «слушателями», решив, в удобной для себя манере, что просто студент вымаливает у препода пятерку и готов пойти на крайние меры. — Значит, «безвыходное положение», — зло процедил я сквозь зубы. Приехала очередная маршрутка. Бандерас развернулся ко мне своей подтянутой задницей и подошел было к микроавтобусу, но хера с два я дам ему так свалить. Я птица не гордая; я птица, идущая к поставленной цели. — Ну, так что, Алексей Владимирович? — с вызовом крикнул я. Я ведь могу и следом пойти, Бандерас почти наверняка едет домой. А мне, может быть, по пути, в конце-то концов! Он глянул на меня и пожал плечами: — Немов, я уже устал от вас. Чтобы вы поняли, я тоже натурал. Так что идите домой, поздравляю с успешной сдачей экзамена! Конкистадор меня, сцука, достал посылать! Мне на ум пришли образы той далекой пятницы, когда мы надирались в лесу, и я вспомнил, что в какой-то момент, если бы не девки, которые влезли в наш разговор и разрядили обстановку, то кто-то из нас двоих непременно схлопотал бы по зубам. Я глянул на него исподлобья и, подавляя усилием воли желание впаять ему промеж глаз, выдавил из себя мирное: — Я действительно хотел поговорить. Фирсов задумался, а потом с блядской ухмылочкой, которая мне напомнила, почему у меня в лесу снесло голову, сказал: — Я так понимаю, господин Немов, у нас здесь образовалось такое странное чувство вины? Только разговоры меня мало интересуют. Мне их на работе хватает. — Да срать мне! — не выдержал я, в сердцах смачно сплевывая в сторону. Плевок пролетел метра два до «мусорки» и исчез из моего поля зрения. И вдруг Фирсов, пожав плечами, сказал то, чего я уж и не ждал. — Хорошо. Поехали. Я «уронил челюсть» и занервничал, как девственница, прикуривая. На улице начинал накрапывать мелкий дождь вперемежку со снегом, дул ветер. Мы стояли и ждали транспорт, потому что разборки на остановке — неблагодарное занятие. Все время пропускаешь нужный автобус. До метро ехали молча. Фирсов сел, я где-то неподалеку. Рядом сесть просто не мог, жопа не слушалась, напротив — тем более. Смущался. Он безучастно смотрел в окно, будто едет один. Я натянул «koss»ы на уши и врубил «Deftones — Passenger»: «Кого волнует, кто и что увидит этой ночью? Я твой пассажир...Опусти стёкла и садись на меня — Клёвое сиденье для поддержки коленей. А теперь, чтобы успокоить меня, прокати меня ещё раз, только не сворачивай к обочине. Можешь в этот раз Вести быстрее?» — надрывался солист. Минут через пятнадцать маршрутка подкатила к метро. Бандерас встал и вышел. Я следом. Он шел, подняв воротник, потом на мгновение остановился, обводя глазами обочину, а затем, словно передумав, пошел к метро. Еще минут 20 молчания. Но на сей раз в пустом вагоне я нарочно рядом. Фирсов и бровью не повел, словно мы не знакомы. Меня это уже конкретно подбешивало. Вообще, чем дальше мы удалялись от универа, тем расслабленнее становился Бандерас, и напряженнее – я. Он развалился на сиденье, расстегнувшись, ослабил галстук и увлеченно «втыкал» в свою дурацкую электронную книгу. Я откинул голову на бортик от окна вагона и отключился от происходящего, погрузившись в музыку. Затем на эскалаторе Фирсов лишь разок взглянул на меня, поднимая воротник и застегивая кожаное пальто, словно спрашивал: «Ты всё ещё тут? Удивительно!» «Асьенда»* у Бандераса неожиданно оказалась каким-то навороченным жилым комплексом из цветного кирпича с огороженной территорией, подземным гаражом, ключами от ворот, ограждающих жителей ЖК от внешнего мира и замысловатыми детскими площадками, стриженными кустами, фонариками и скамейками внутри. В подъезде сидел консьерж, который вежливо поздоровался, проводив меня внимательным взглядом. — Это ко мне, — на ходу бросил Фирсов бдительному дядьке, доставая ключи. Почему-то я совершенно по-детски обиделся про себя на «это». Я вовсе не «это»! Я, между прочим, могу быть и гостем, и другом, и студентом, в конце концов. Но Фирсов говорит — ЭТО. В лифте тоже ехали молча и мучительно долго. Игнорирует, сцука… Ну, почти игнорирует. Все-таки косится, пока думает, что я не замечаю. Лифт выплюнул нас на черт знает каком этаже. Металлическая дверь, еще одна, за ними — квартира… Привычным жестом Алексей Владимирович начал скидывать с себя уличные ботинки и одежду, швыряя все у двери на девственно чистый пол. Я обалдел и погрустнел, когда из прихожей глянул на «логово» Бандераса. Для человека, который живет в однокомнатной «хрущевке», переделанной в студию, его четырехкомнатные хоромы выглядели то ли как дворец падишаха, то ли как плевок в мою рабоче-крестьянскую морду. Я точно еще не понял, и оторопело стягивал куртку, бросая её у двери, как и Бандерас. — Дверь закройте! — кивнул Фирсов мне в сторону входа в квартиру. — А, да… Дурацкий замок. Сейчас! — смущенно ответил я и завозился с «хитровымудренным» механизмом. Фирсов ушел в кухню, щелкнул чайником и достал из холодильника пиво. Я прошлепал за ним и, чувствуя себя не в своей тарелке, застрял на середине кухни, которая была размером с мою «однушку». Ну, что тут сказать… Кухня напоминала космический корабль — куча встроенной техники, куча подсветки, металлические поверхности, глянцевая черная керамика, посуда на всяких специальных неебических полках, подставках, крючках и так далее. Кто бы сомневался — на чашках и тарелках ни единого дурацкого рисунка. И всё либо стальное, либо керамическое, либо металлическое, либо черное, либо белое, либо прозрачное. Сплошные дизайнерские выебоны. Образ перекладывающего бумаги из стопки в стопку Бандераса, который мямлит «что ж…», совершенно не вязался с увиденным. В комнатах царило примерно то же самое безобразие — ни пылинки, ни травинки, закаленное стекло, минимализм, прямые линии и такая же «hi-tech» техника. Зуб даю — где-то там стоит домашний кинотеатр с миллионом колонок всех размеров. В белой напольной вазе, гладкой и матовой, художественно торчала голая черная ветка. Вот и все «растения». Чьих либо еще следов, кроме Бандераса, в квартире я не заметил. Он жил один. Спрашивать, откуда у вчерашнего аспиранта четырехкомнатная квартира, навороченная по последнему слову техники с ахуительным евроремонтом, было бессмысленно. Я поёжился, впервые четко осознав, что Фирсов был «при бабле» и не был чудиком. Причем при таком «бабле», которое мне и не снилось. Добил меня плоский робот-пылесос, мотавшийся по полу и убирающий несуществующую пыль у моих ног. Мелкая электронная тварь, не такой уж я и грязный!!! — Роби не любит мусор, — с ухмылочкой сказал Алексей Владимирович, отхлебывая прямо из бутылки какой-то «супостатский» пивас, где на этикетке не было ни слова по-русски. И когда это наш Бандерас стал таким язвительным, этот застенчивый скорпион?! Мне он, сука, ничего не предложил. А я, между прочим, по его милости ни хуя-с не завтракал-с и не обедал-с, знаете ли! — Ты, наверное, ебанулся, раз дал кличку этой херне на колесах, — раздражился я и мстительно пнул пылесос ногой. Электротварь со свистом отлетела в сторону, пизданулась боком в стенку и невозмутимо стала убираться под стойкой метрах в трех от меня. Сиди там, блядь, Роби! —Оказывается, мы снова перешли на ты, господин Немов? — Меня… зовут… Андрей! — с расстановкой сквозь зубы процедил я, порядком подзаёбаный этим его «господином». — Ну-ну… Андрей, — отозвался Фирсов, уходя с кухни и снимая на ходу галстук и пиджак с рубашкой. По ходу его маршрута, очевидно, до ванной комнаты, по полу стелилась одежда. Интересно, все так вокруг аккуратно до маньячества, а он швыряет шмотки на пол и пьет пиво из бутылки, а не из тех пафосных бокалов, болтающихся в подвесном держателе. Он сам потом всё за собой собирает с пола? Окончательный когнитивный диссонанс настиг меня, когда я увидел около чайника заваренную кипятком «бомж-картошку» в пластиковом стакане с полуоторванной фольгой и сникерс. — Да ну в жопу! — сказал я в никуда, по-хозяйски взял пюрешку, достал из холодильника бутылку пива и стал все это заглатывать, сидя той самой жопой прямо на красивой сверкающей стойке, уперев ноги в барный табурет Бандераса, пока он плескался. Минут через пятнадцать, пожрав сникерс, пиво и пюрешку, я спрыгнул и полез за второй бутылкой пива. Наглость — второе счастье! Во мне проснулся люмпен-пролетариат. Ну, а хули?! Не обеднеет! Вообще, попав в этот сюрреалистический космос, в котором обитал Фирсов, моя реальность начала искажаться, искривлялось «пространство-время», так сказать, вблизи столь «массивного объекта», как Алексей Владимирович. И вёл я себя соответственно — чёрт-те как! Вода перестала шуметь, и я услышал, как он идет обратно в кухню. — Мммм… — промычал он многозначительно, встряхивая мокрыми черными завитками волос, весь в каких-то капельках, с голым в меру накачанным торсом, босиком, в мягких спортивных штанах… Сука, специально, что ли, так хуёво вытерся? Я сглотнул, в моей руке была уже четвертая бутылка пива, но я был трезв, как стекло. Это тебе не ёрш в неконтролируемых количествах. — Вы ещё здесь, оказывается. — Ты, — поправил я и напомнил: — Андрей. Бандерас прошел мимо меня к холодильнику, тоже за пивом, и вот тут-то я понял, что у него проколоты соски, и поперек стоят аккуратненькие такие штанги с небольшими шариками по бокам, словно по две капли ртути у каждого соска. Вспомнив фразу Лерчика: «…и чё ещё у него там проколото — неизвестно», я почему-то снова разозлился. Всё, блядь, растрепал этим дурам! Но это были еще цветочки. По лопаткам и плечам Алексея Владимировича, чуть заходя на руки и спускаясь почти до пояса, летела огромная сова, вся взъерошенная, жуткая, застыв в атаке на несуществующую жертву, выставив мохнатые лапы с когтями вперед. «Хуясе!» — подумал я и залпом допил пиво. А вот этого Лерчик стопудово не знала. Я вдруг как-то очень живо представил себе Фирсова не в сомбреро мариачи, а такого растрепанного, «слэпующего» на какой-нибудь бас-гитаре, и почувствовал себя убого. Да что я вообще знал о Фирсове, кроме того, что он пытался нас учить испанскому, а бабы из ревности ему взяли и нагадили в последний момент? Теперь-то я понял, что Лерчик просто-напросто бешено его ревновала, своего «журавля в небе». По крайней мере, как ей казалось, отношение Бандераса ко мне резко отличалось от его отношения к девицам с курса. Рок-звезда, блядь, бедовая! Фанатки не поделили. Я уже примерял на него в своем воображении то металл, то психоделик-рок, басуху сменил пару раз на соло и ритм-гитару, подвел черным глаза — понравилось, нарисовал маску как у «Киссов» и про себя поржал — но не понравилось. Из нездорового полета фантазии меня выдернул Бандерас, допивший свое пиво и не нашедший пюре. Он пристально смотрел на меня в упор. Мне стало как-то неуютно под этим взглядом. — Кровать у меня там, — он махнул пивом в сторону комнат, криво улыбаясь, — или вы передумали пересдавать? Я выронил бутылку из рук, и она вдребезги разбилась об пол. — Блядь! — вырвалось у меня. Бандерас все еще улыбался, потом перестал сверлить меня глазами, даже как-то застенчиво опустил голову с полуулыбкой и покивал головой. — Что ж, пойдемте, господин Немов, я провожу вас до выхода. Я спрыгнул со стойки мимо осколков и поплелся за ним. Он же просто подъебнул, разве нет? Впереди меня на в меру мускулистой спине летела сова, символ мудрости, страха, одиночества и смерти. Она угрожала мне когтистыми лапами, словно я и есть добыча. Выходит, Бандерас выставлял меня, а я ведь думал объяснить ему всё: что придурки перегнули палку, что я ни при чем, что не было никакого коварного плана, но увы… ему нахуй не нужны были мои объяснения. Стало до чертей обидно! — А знаешь что?! — вдруг обрел я голос, спасибо пятой бутылке пива. — Да пошел ты нахуй! Бандерас застыл, потом медленно развернулся, с такой физиономией, что я побоялся, что он сейчас свои зубы сотрет, такой скрип стоял. — Повтори… — с тихим бешенством сказал он. Это был пиздец, потому что в меня вселился мой любимый черт по имени «класть-я-хотел-на-всё», и выселился инстинкт самосохранения. — ПОШЕЛ ТЫ НАХУЙ, БАНДЕРАС! — с неописуемым удовольствием повторил я ему максимально громко и — тюк! — мне прилетел первосортный хук с правой, а следом совершенно неинтеллигентный удар под дых. Я согнулся, хрипло закашлялся, и под это дело пизданул его головой в нос и подопнул в колено. Ну, отлично, «преподаватель и студент не сошлись характером», «на утро в квартире нашли два сцепившихся трупа», «опыт против молодости» — прямо-таки видел я названия завтрашних репортажей. Кажется, в нос я ему все-таки хорошо попал. Закапала кровь. Он отшатнулся, инстинктивно схватившись за лицо. «Пиздец, извинился так извинился, нечего сказать!» Я непроизвольно заржал. Вдруг Бандерас поднял на меня глаза, убрав руку, и я услышал, как он тоже засмеялся. Похоже, я опять говорю вслух. Отсмеявшись, он сунул в рот сигарету и прикурил, задирая голову, чтобы не капать на пол. — В общем, извинения приняты, — прошепелявил он в потолок из-за зажатого в зубах фильтра, — беги уже к «мамочке» Лере, Андрей! Или она тебе разрешает? Не смущайся, Антонио, скажи как есть! Опа! Вот это пааавааарот! Нет, стыдно, конечно, что он знает, какая я редкостная блядь, но это лишь потому, что я честно хотел тогда избавиться от навязчивой идеи в виде голого препода в сомбреро. С другой стороны, я аж приятно перевозбудился. Не считая того, что Бандерас назвал меня по имени и на «ты» после зуботычины, он еще и вернул мне про «папочку» Пушкина. Значит, не такой уж и непробиваемый. Но саааамое приятное — эти неуловимые нотки скорпионьей ревности, когда он говорил о Лерке… Я подвинулся к задравшему голову «юмористу», по-хозяйски, выдернул сигарету из его рта и сделал пару затяжек. Бандерас слегка растерялся от моей наглости. — Ты задолбал! В пизду твою сигарету, мешает! — я прицельно запустил окурок в открытое окно, а потом резко дернул Бандераса к себе за пояс штанов, и жадно заглотил его губы. Уламывать его не пришлось. Он не менее страстно впился руками мне в задницу, подтягивая к себе и прижимая к своему откровенному стояку. Моя голова уехала, я чуть не кончил прямо там от одного его поцелуя. Цепляясь друг за друга, мы боком ввалились в спальню, но до кровати не доползли, в итоге завалившись на пол. Фирсов, оставляя на мне первосортные засосы, сдирал с меня одежду, выворачивая руки, от джинсов я уже избавлялся сам. Его оголить было проще простого, он и так был почти раздет, и я самозабвенно «мстил», в ответ, усыпая синяками его шею и периодически сжимая до боли его твердый увлажнившийся член, от чего он негромко вскрикивал. Я зафиксировал Бандераса на спине, навалился на него сверху, подвел головку к его входу и осторожно протолкнулся внутрь, еле сдерживаясь. Он застонал мне в рот, и я мгновенно затвердел до предела. Все мои мысли и сомнения давно улетучились в окно, следом за выброшенным окурком, и я с криком кончил в него, глядя в расширенные черные зрачки. Пока я пытался отдышаться, Фирсов пихнул меня, усаживая на себя, очевидно, теперь моя очередь прощаться с «девственностью». Было больно, когда он вводил свой агрегат в меня, но, увидев, как его колбасит, как сбивается его дыхание, я уже не чувствовал боли и с особой жестокостью и остервенением оттрахал его собственной задницей, сидя над ним на корточках и крепко вцепившись в разведенные руки. Он орал так, что я думал, соседи прибегут, и тут же следом за ним я кончил второй раз просто от того, как он кричал, как задыхался и как взмок подо мной. К моему немалому удивлению, я кончил вместе с ним без рук, заливая моего охренительного Бандераса спермой. А затем упал на него ничком, пытаясь отдышаться повторно. Перед глазами все плыло. — Спать-то мы будем, надеюсь, на кровати, — поинтересовался он. Я перекатился на спину и сладко потянулся. — Эээ, Андрей? — Сигарету дай, — лениво распорядился я. — Ну, ты и наглый, — отозвался Фирсов, нащупывая одной рукой в кармане своих скомканных штанов пачку и доставая нам сигареты. Я прикурил, оперся о локоть и стал бесстыдно разглядывать своего новоиспеченного любовника. Красивый, тварюга, и знает об этом! — Ну что, теперь «пять»? — не удержался я от подъебки. — Заткнись! — прилетели мне в морду его штаны, и я от души похихикал, докуривая. — Sería bueno comer algo**, — интеллигентно заметил Фирсов. — Только испанского мне и не хватало, — отозвался я. — Говорю, надо б что-нибудь сожрать! Кажется, у меня там сосиски есть. Он встал и, словно всю жизнь ходил голым, одетый в одну татуировку, учесал на кухню. —Эй, ну ты идешь? Куда ж деваться, конечно, я шел. Жрать хотелось немилосердно. — Надо было пиццу заказать ради такого случая, — заметил я, поглощая сосиску из микроволновки. — Кто ж знал-то, что будет такой случай, — глупо заулыбался он в ответ. — В следующий раз обязательно. — А будет следующий раз? — вдруг не к месту и излишне серьезно спросил я. На мгновение Бандерас замер с куском во рту. Посмотрел на меня и также серьезно ответил: — Господин Немов, ты заебал! Пошли спать! Я облегченно рассмеялся. Было от силы часов пять вечера. За окном давно стемнело. Шел мокрый снег с дождем, облепляя фонари. Зима, «что жжжж» вы хотите! На огромной двуспальной кровати, мы сплелись с Фирсовым, руками и ногами, как две лианы, и отключились. Впереди была еще долгая ночь.