Не смущайся, Антонио!

— Напряженным состоянием в точке тела называют совокупность нормальных и касательных напряжений, возникающих… — нудел лектор где-то вдали, — …проходящих через данную точку. Изучение напряженного состояния начинается с того… Напряженное состояние ассоциировалось у меня только с тем, что случалось с моим мужским достоинством по утрам. Сопромат рулит! — Лерчик! Лер! ЛЕРУА! — страшным шепотом позвал я, пригибаясь к столу. — Чё в пятницу-то было? Лерчик радостно отозвалась: — Трахалась! Димас метнул на нас злобный взгляд. — Пле, Лера, да не с тобой! Со мной че было? Со мной какие-то незнакомые люди в коридоре здороваются, Антонием называют. Мне страшно! — шипел я в ответ. — Немов! — грозно зыркнул на меня лектор. Старикан своим слуховым аппаратом по ходу, как локатором, следил за всеми нами. — Линейку прошу, Михал Сергеич! — наврал я, виновато и лучезарно улыбаясь. — Деревянную или пластиковую? — Эээ… — затупил я. Конечно, как же без похрюкиваний с соседских парт! «Ну, смейтесь-смейтесь, гиенята. Всех запомню!» — Немов, я смотрю, вот вы все знаете! — не унимался обиженный профессор. «Ох, не всё, Михал Сергеич», — подумал я про себя. — «А ты мне, гадина, никак не даешь узнать!» Профессор напал первым: — Какие материалы способны воспринимать при растяжении бóльшие нагрузки, чем при сжатии? — с пристрастием гестаповца поинтересовался он. Почувствовав себя охренительно крутым, я отбился и выпалил: — Это обычно материалы имеющие волокнистую структуру – дерево и некоторые типы пластмасс!!! Чуть не добавил в конце «майн Фюрер». Ха! Эту «лабуду» я знаю. Вообще, в трезвости есть свои плюсы — контролируешь свой язык. Это вам не испанский. Здесь Немов кое-что соображает. Кстати, об испанском… — Хм! — многозначительно хмыкнул Михал Сергеич, прищурив глаз. — Ладно, но все равно подозрительно. На чем мы остановились? А! Ввиду малости элементарного параллелепипеда можно считать, что напряженное состояние во всех его внутренних точках… Как только локатор отвернулся от нас, Лерка возбужденно зашептала: — Ты что ни хрена не помнишь?! Ахахахааа. Не! Ну, хотя на твоем месте я б тоже ничего не помнила. — Лерочка, ничегошеньки, будь другом, просвети! — умоляюще сипел я. — Бляха-муха, слышь, вы задолбали! — нервничал Димас, еле успевая корябать определения за профессором, его конспект напоминал шумерскую клинопись. — Ни хера из-за вас не слышнааа, ссцццка! Я виновато втянул голову в плечи, но интереса унять так и не смог. Я снова начал взывать к Лерке. Впрочем, она более, чем охотно отозвалась. — Ты в пятницу ваще невменяемый был! — припечатала меня правдой Лерчик. — Ты в бутылочку пересосался по-моему со всеми, кто там был. Включая мужиков! Я побледнел. Моя репутация, нет, не рушилась, а причудливо видоизменялась. — А потом бегал в кусты с девками из общаги, явно не писать! Потом ты докопался до Бандераса и полчаса говорил ему, какие у него охуенные глаза, тебе б такие, он уже не знал, куда от тебя деваться. Когда он от тебя смылся, тебя склинило и ты стал… Я покрылся испариной. «Пощади, Лерчик, не добивай меня…» — … искать его и всем просто съел мозг своими воплями — где, блядь, мой Бандерас, я твой Антонио, прячешься от меня, трус, «сюдаидитваюмать». Короче, как-то так. Я обреченно уронил голову на стол. Стыдоба! Адская стыдоба! Ах вот почему девица в коридоре меня облобызала со словами «Привет, Антонио»! Но, слава богу, с Алексеем Владимировичем меня никто не видел. Может и не сосался. Не знаю! Вот этого всего не помню, а его помню и рот его помню… Ой! Нет уж, Лерчику лучше не рассказывать. Сон не сон — не хватало еще спалиться. — У него правое ухо проколото, — со злости то ли на Лерку, то ли на Бандераса, ляпнул я, оправдывая свое блядское поведение. Лерка начала давиться смехом. — Ты придурок, Немов! У него оба уха проколоты! Мы с девками спрашивали, он по пьяни еще в молодости проколол, в группе играл. И чё ещё у него там проколото — неизвестно. Гггггг! А еще он терь думает, что ты гей, Немов. Гггггг! Это был удар под дых! Подлый и низкий. Лерка-гиеняка покраснела, сдерживаясь, чтобы не ржать в голос, Димас злился, что мы не даем ему писать сопромат, а я сидел и осознавал масштабы своего внезапного падения. Я уже плохо соображал, кто и что из нас напутал. День не задался… Теперь невинный вопрос «На Бандераса идешь?» звучал для меня как смертный приговор, как выстрел в печень, как хер знает что! Остаток дня я ходил печальный, как тюлень, здороваясь с незнакомыми людьми, которые меня прекрасно знали по лесной эскападе, а через пару дней трусливо сбежал с последней пары, которую вел Бандерас со своими двумя проколотыми ушами. Поскольку отсутствие одного человека никак не сказывалась на наполненности аудитории, то наш Пушкин, — зоркое око Саурона - обводя аудиторию своим красным глазом, не замечал моей нехватки. Я втянулся и стал злостно прогуливать «язык конкистадоров», а Фирсов, видимо, и не жаловался. Но однажды дернула меня нелегкая пойти и изведать в столовой борща-с. Как вдруг перед моим носом возник второй поднос с гречкой, зажаркой и чаем, зловеще коричневеющем в стакане. Вообще, смею заметить, что столовая наша — это отдельный разговор. Обратная сторона столов напоминает кладбище жвачек, а к клеенке, которой они покрыты, прилипают руки. Это при том, что первокурсников с завидной регулярностью гоняют сюда на дежурство. Но, хуй знает, какими тряпками они трут эти столы. Мне кажется, снятыми с мумий. Я давно предлагал у входа в это заведение повесить знак биохазарда. Короче, обычно преподы обходят это место за километр. — Здравствуйте, господин Немов! — прозвучал над ухом до боли знакомый голос. — Не помешаю? — устраиваясь напротив, задал риторический вопрос знойный Алексей Владимирович. Интересно, он что — поджидал меня, что ли? — Эм… буэнос диас, — смущенно ответствовал я, подсчитывая в уме, на скольких же парах я отсутствовал, а потом, сосчитав до неприличного числа, с вызовом поднял глаза. Бандерас, сцука, как всегда сиял: рубашечка, аккуратно выбритый, весь чистенький, кудри, в общем, все как надо — картинка эпохи Ренессанса и так далее. Но что это? Как только я метнул в него злобный взгляд своих серых очей, вся его уверенность куда-то испарилась, и началось то, что я ненавидел! Его щеки порозовели, он начал мямлить, то заправляя, то выправляя прядь за ухо. — Я… мне… показалось мне, что ты… там… вы… то есть, господин Немов… — никак не мог определиться Фирсов с моим наименованием, — что вы… —Чтó мы?! — нахально поинтересовался я. То ли мне было стыдно, то ли он меня бесил. Я ещё не решил. — Что мы? — Что мы — гей! То есть вы… то есть… что ж… — ляпнул Фирсов, закашлялся и залился краской. Зараза, нет. Только не это! Его руки мелко задрожали, и чтобы скрыть эту дурацкую реакцию на меня, он начал перекладывать столовские салфетки из стаканчика в стопку на столе и обратно. — Я… то есть…не то хотел сказать… Просто… — Я — натурал, Алексей Владимирович, — наехал я, радуясь возможности увести тему от моих злостных прогулов. — Д-да-да! Конечно! Никто и не сомневается… Никто! Даже я… то есть… — окончательно смутился он, усиливая атаку на салфетки. Собрав остатки мужества, он выпалил: — Просто там, в лесу мне показалось… ОЙ! — Блядь! — крикнул я на полстоловой. Фирсов, видать на нервяке, задел рукавом чай, он полетел в гречку, а затем вместе с гречкой на стол и на меня. Поджарка повесилась соплями на краю стола, частично шлепаясь мне на джинсы. Слишком много народу обернулось на мой негодующий вопль. — Все нормально! Все нормально! — почему-то стал повторять Бандерас, оглядываясь по сторонам и улыбаясь направо и налево. «С тобой-то, конечно, всё в порядке. Мстишь, гад?!» — подумал я с досадой. Мой возмущенный мозг не без раздражения отметил, что некоторые девицы, вылупившиеся на него, поплыли. Они скалились Бандерасу в ответ с набитыми ртами. Фан-клуб, сука, тут как тут! — Ох… неловко вышло… господин Немов, — сочувствующе промямлил Фирсов. Подлетели дежурные-первокурсницы и засуетились вокруг нас. — Да не надо, я сам! — хватаясь за свой поднос, лепетал Фирсов, но девки не отставали. У меня создалось впечатление, что это я на него вывалил свой обед, а не наоборот. Чертыхаясь, я встал и, не оборачиваясь, пошел к выходу, всей своей спиной демонстрируя презрение. Фирсов очнулся и крикнул мне в сердцах: — Немов, как вы будете испанский сдавать? Пропуски… Но я не дослушал и хлопнул дверью, поражаясь собственной нахальности. Не успев сделать и пары шагов, я услышал, как снова хлопнула дверь. Я разворачивался с таким зверским выражением лица, ожидая увидеть Бандераса, что сначала не сразу впилил, что это была Лерчик. — Воу-воу! — вспеснула она руками и захихикала. — Спокойнее, Отелло! — Чего тебе? — огрызнулся я. Она заговорщически мне подмигнула. — Надо же, что я вижу! Думала, поем спокойно, а тут такое… — И че ты видишь? — взвился я, бешено отряхивая прилипшую поджарку с гречкой. — По ходу, наш Бандерас в тебя влюбился! Гггггг! Я вытаращил глаза: — Что Бандерас?! — Да влюбился-влюбился! — Это вряд ли... — буркнул я под нос. Лерка покрутила пальцем у виска, очевидно, поражаясь моему тугодумию. — Немов, ты че, совсем слепой? — Леруа, ты бредишь… — Бляяяяя, — закатила она глаза, — да ты сам посмотри!!! У него рядом с тобой развивается просто эпохааальное задоручие, — подытожила она, разводя руками в стороны. — Господин Немов, господин Немов, что жжжжж, что жжжж — жужжала она, передразнивая Бандераса. — Да прекрати ты! У тя че — недотрах, совсем двинулась? Это бред! — отрезал я, направляясь в сторону туалета. Лерка семенила рядом и мерзко хихикала. — Ну ты че, со мной и в сортир пойдешь, подержать?! — поинтересовался я противным голосом, каким обычно ее пародировал. — Придурок! — обиделась Лерчик, фыркнула и, наконец, ушла. Я стоял в сортире, пытаясь задирать то одно колено, то другое — повыше к сушилке для рук, и проклинал Бандераса вместе с его испанским. Завтра первая группа сдавала язык Сервантеса и Лопе де Веги. Я был в глубокой жопе! Идти на экзамен чертовски стыдно. Если Лерчик права, то это вообще пиздец! Я заморочился по полной программе. Спал я в ночь перед экзаменом отвратительно, мне мерещился Бандерас голышом, в сомбреро, в лесу, размахивающий старинным фолиантом с надписью «Gramática castellana», а когда я начал отгонять препода шпагой, то оказалось, что пора вставать. Причем пора полчаса как! Я безбожно опаздывал. Вылетев из подъезда, я на ходу натянул толстовку и, адски ругаясь, помчался к метро, распугивая прохожих. В общем-то, наказал я сам себя только отсутствием завтрака в желудке и нечищеными зубами, а опоздал всего минут на десять. — Где тебя черти носят?! — раздраженно выпалил староста. — И тебе не хворать, Димас! Че тут? — поинтересовался я, скидывая рюкзак и подходя к аудитории, у которой частично толпилась первая группа. — Много оставил на пересдачу? — Давай-давай, быстрей зачетку! — отозвался староста, вырывая у меня документ из рук. У него была уже приличная стопка «корочек» от опоздавших к началу. Димас скрылся с ними за дверью аудитории, за которой царила тишина. — Много на пересдачу? — не унимался я, но толпень мне не отвечала, а только изредка гиенила в мою сторону, зажимая рты руками и перешептываясь. Творилась какая-то фигня. Минут через пять вернулся Димас и стал раздавать обратно зачетки. Я открыл свою и выпал в осадок. В клеточке за подписью с вензелями красовалась твердая четверка. У меня отпала челюсть. Народ шумно выдирал свои зачетки и расходился с гиканьем. Вот и вся сдача. Вдруг из-за двери вышел Фирсов в строгом костюме, в галстуке и начищенных туфлях, но какой-то весь поникший. Через руку у него был перекинут кожаный тренч. Он поднял голову, и я поймал его взгляд. — Ааа… господин Немов… — без энтузиазма сказал он, дернув скулой, и пошел по коридору. — До свиданья, Алексей Владимирович! — радостно заорали ему вслед студенты. — Спасибооооо! Не оборачиваясь, он махнул рукой. — Че это было? — отловил я Лерку за руку. Она глянул на меня с самой хитрой мордой на свете. — Да так! — многозначительно улыбаясь, ответствовала бестия. — Мы с девочками посовещались, и пошли сказали ему, что домогательство до студента в лесу деканат не одобрит, и если он обеспокоен твоим будущим и судьбой всех будущих инженеров с потока… ну ты понял. Я почувствовал, как пол уходит из-под ног. — Какое домогательство? — затупил я. — Ой, да лааадно целку из себя строить! — отмахнулась она. — Я видела, как вы сосались! Лерчик мне подмигнула. Что-то в башке моей щелкнуло, и я глянул на нее испепеляющим взглядом. — Ну ты и сука, Лерчик! — зло бросил я, срываясь с места. —Эй, ну ты чего… Обиделся? Эй, Немов! — кричала она вслед, но мне уже было пофигу на эту эпическую дуру. Я бежал по коридору, сшибая народ, и молился только об одном, чтобы Фирсов еще не уехал.