Немного о...

У нее в ушах — громогласные мысли вразнобой. Чем дальше, тем размытие и не ясней, но ей все равно хочется забиться куда-нибудь в угол, хоть в тот же скрипящий шкаф на втором этаже, и поколотиться головой об прохладное дерево, и укутаться в теплые вещи, и зажать уши руками, прямо до покраснения. У нее перед глазами — сотни картинок прошлого. Перед лицом — призраки древности, сошедшие со старых фотографий и картин. Из дворца князя Потемкина, проходя мимо по парку, она слышит музыку, мимо почти проплывают сказочные кареты, и ведьма теряется, когда путает прошлое своего собственного мира, ненастоящий несуществующий тур Колдовского Квеста и Новогодний бал в Ирии. У нее запахи даже чуть-чуть не путаются, и ладно бы это был хваленый собачий нюх, но нет, еще один, как считала Она, самый бесполезный Дар. У нее кружится голова, а рука в кармане сжимает пакетик с остатками маленького черного кинжала. Так… легче. Проще. Так она вспоминает о Ней и может хоть как-то справиться с давящей окружающей действительностью. Ведь Она могла. И пусть киевская ведьма училась этому долгие-долгие годы, но она не сдалась и в конечном счете смогла научиться контролировать себя, (не)свои способности, обрела (не)свое бессмертие, стала жить за счет других. Ирка чувствовала себя мерзко, понимая, что нынешняя Сила — не ее и никогда не будет принадлежать ей. Понимая, что она была отобрана у многих десятков молодых и старых, сильных и слабых ведьм. Она не хотела быть такой, как Ганна. Но каждый раз, думая об этом, дрожала сильно-сильно, закрывала уши руками — от чужих мыслей невероятно ломит голова — и задевала легкими толчками проходящих мимо людей, чьи громкие слова казались шепотом по сравнению с мыслями.

***

— Что не так, ведьма? — он схватил за плечи, насильно развернув к себе, вглядываясь своими синеющими обычно, но сейчас почти полностью черными глазами в ее лицо. — Неужели не хочешь, чтобы я уходил? Она сама боялась себе признаться, что не хотела его ухода. Ирка хотела вырваться, Ирка беспомощно дергала руками, но ощущала себя только куклой, попавшей в руки к талантливому кукловоду. К ногам жались адские псы, в лицо, вроде как нарочно, попадали колючие снежинки. Киевская ведьма была далеко-далеко. «Только попроси, и я останусь.» Он смотрит серьезно, в его глазах обеспокоенность, наверное, искренняя, наверное, он даже действительно волнуется, что будет с ведьмой, которую вряд ли когда-нибудь еще увидит. В его мыслях — хаос. И только от одной фразы, проскользнувшей почти мимо, ее начинает колотить. «Мне нужно домой.»

***

Ирка чувствует себя грязно, раз за разом бесконтрольно пробираясь в сознание близких ей людей. Бабка вернулась из санатория, бабка балаболит о встреченной там большой великой любви, загадочном «Константине». Девочке становится дурно от того, что никакого Константина Константиновича нет. А вот имя у бабки, оказывается, есть. И Хортица хлопает себя по лбу, она истерит, убегает быстрее, чем старуха успевает справиться, в чем дело, и запирается в своей комнате, вся почти в слезах. Елизавета Григорьевна жива, образ той бабки, привычной и скандальной, рассыпается в прах. Все каникулы она провела на острове Хортица, с — совершенно внезапно — мельком знакомыми богатырями. И ведьмой она была, умной и образованной, и со змеями зналась. А в мыслях у нее появлялись образы куклы-блондинки, смуглого восточного парня рядом с ней, толстоватой робленной ведьмы. Ирка садится на свою кровать и притягивает колени в себе. Слишком много информации, слишком много того, о чем она не должна знать. От себя самой ей становится мерзко, хочется завалиться спать, а, проснувшись забыть последние дни как страшный сон. Она тяжело вздыхает и закрывает глаза.

***

— Ты никогда не станешь такой же сильной, как я! — ее откуда ни возьмись взявшийся голос давит на мозг, эхом отдается в голове. Слова проникают в самую суть и Ирке кажется, что еще чуть-чуть и она упадет вниз, разобьется, как разбивались сотни других ведьм после потери своего Дара. — Мне и не нужна сила. Мне ничего не нужно. Только мои друзья, мой собственный — не чужой — Дар. Моя жизнь. На берегу Днепра, грязного и замерзшего, она стоит и смотрит на растворяющуюся в водах реки пыль, оставшуюся от ножа Спиридона.