L'amour et la cendre

У Николаса тонкие, правильные черты лица, он похож на героя из старых магловских сказок, его прозрачная шпага так и манит своими секретами, а мысли о былых геройских подвигах этого когда-то человека заставляют её ладошки потеть от страха и любопытства. Она часами выслеживает приведения по всем уголкам замка, а он ускользает от нее, словно пылинки в воздухе. Николас хмурится, когда студенты называют его Почти Безголовым Ником, и Джинни каждый раз сжимает ладони в кулачки, почти физически ощущая, как ему, должно быть, неприятно. Но он только улыбается, а потом специально проскальзывает сквозь этих ребят, от чего они вздрагивают, подрываются с места, и потом хмуро зыркают в его сторону. Николас сделал для неё такое лишь раз — о, этот незабываемый раз! — когда она случайно налетела на него в каком-то уголке замка. Он извинился — настоящий рыцарь! — и потом даже проводил её до башни, потому что "столь юной даме не стоит бродить так поздно в одиночестве". Ох, она точно-точно была его юной дамой, и никакое приведение мадам Рознуф из северной башни не могло этого изменить! Джинни всегда пыталась прикоснуться к нему — пусть и не чувствовать теплоту рук или шершавость ладони — но осознать, понять по легкому холоду на кончиках пальцев, что вот, он здесь, и пусть другие думают, что хотят. Он жив. Она признается ему в своих чувствах одной теплой ночью, ожидая, что теперь наконец-то откроется, и они смогут вдвоем страдать по той любви, которая могла бы зародится между столь трепещущими сердцами, но Николас только улыбается, говорит что-то о том, что он мертв, а она жива, и компанию почти безголовому приведению могут составить только такие же, как он — мертвые и холодные создания, обреченные вечность страдать по той жизни, которая у неё, Джинни, и так есть. Той же ночью она записывает свои переживания в старый дневник, пачкает страницы чернилами и слезами, и находит, наконец, друга. Отзывчивого и преданного. Ведь Томас Реддл звучит куда лучше Николаса, верно?