Девять месяцев.

Очнулась я спустя пару часов в магфордском магпункте и была невероятно счастлива узнать, что мы все же выиграли этот матч, пусть мое падение на короткое время и посеяло переполох в команде. Он им даже помог — опомнившиеся игроки приложили все возможные усилия и все-таки разбили противников. Мысль о том, что я не участвовала во всеобщем триумфе, не забросила ни одного мяча, угнетала даже сквозь эйфорию долгожданной и вожделенной победы. Расслабиться, позволить себе слабину и бездействие — высшее преступление для игрока. Не бывает «не твоих» матчей. Ты должен и обязан каждый раз выкладываться на полную катушку, погружать себя в игру, жить в ней и целиком посвящать себя любому матчу. Объяснение с Соловьем, наблюдавшим с трибун мой позор, было еще впереди. Возможно, даже не сегодня, потому что сегодня весь Магфорд — а, вместе с ним, и Тибидохс — гуляет победу, и никому не охота вспоминать о том, кто, где и как накосячил. Разбор полетов будет, вероятно, тогда, когда шумиха после празднования уляжется. Уныние навевало еще и осознание того, что мне не с кем разделить минуты одиночества, минуты триумфа, который мне не принадлежал — Ванька по-прежнему не объявлялся, а Ягуну еще не сообщили, что я очнулась.       — Мой контрабас — что с ним? — спросила я у санитаров, прикидывая, каковы шансы воспользоваться толчеей, шумихой, и улизнуть из Англии туда, где мне действительно хотелось сейчас быть.       — Струны натянуты снова. Ваш тренер лично проследил за починкой сразу, как только Вас унесли с поля, — бесцветно ответили мне, и только сейчас я обнаружила, что инструмент покоится в футляре — подлатанный и отполированный, со скромно лежащим рядом смычком, на котором еще можно разглядеть несколько песчинок. Я не стала спрашивать у санитаров, могу ли я лететь. Чувствовала я себя сносно, даже бодро. Поэтому, едва равнодушные работники магфордского магпункта удалились в другое крыло для обхода пострадавших во время матча невидимок, я наскоро обулась и с контрабасом наперевес отправилась в дом легионеров, чтобы забрать свои вещи. Я почему-то думала, что непременно кого-нибудь там увижу, но ошибалась. Ни души. Видимо, все в главном корпусе Магфорда, на торжественном ужине в честь победы. Что ж, тем лучше. Не будет путаных объяснений и томительных пауз, не будет неуместных предостережений. В конце концов, если даже Ванька смог улизнуть, ничего не сказав ни Ягуну, ни Сарданапалу, ни кому-либо еще — почему не могу я? Я улетала, не зная, что будет дальше, но меня почему-то меньше всего тревожило это расставание с прошлым — непродуманное, резкое, порывистое. Я не знала, суждено ли мне еще когда-нибудь вернуться в Тибидохс, поймать серьезный взгляд добрых, но грустных глаз академика; посмеяться над шутками Ягуна; поспорить со Склеповой о морально-бытовых ценностях, восхититься надменному изяществу Медузии... Однако не было тяжести — даже той, что давила на меня, когда я в первый раз покидала Тибидохс месяц назад. Я сама делала этот выбор, и если и есть где-то действительно моё место, то оно — рядом с сестрой. Контрабас после починки был невероятно послушен, и восстановленные струны благодарно гудели, пока я поднималась в воздух, мысленно говоря "спасибо" Соловью, сделавшему мне такой нежданный подарок. Прощальный подарок — хотя, он об этом еще не знал. А, может, и догадывался... Может, именно потому и сделал. Поток раздумий оборвал порыв вечернего ветра, ударивший мне в лицо, когда я, пригнувшись к инструменту, устремилась прочь из Англии. На этот раз перстень Феофила разразился каскадом искр задолго до приближения к нужному месту. Не помогли ни уговоры, ни встряхивания руки с кольцом, ни отрезвляющие заклинания. Перстень накачивался темной магией, изобилующей на этом участке Алтайской глуши, образовывая эдакий благотворительный ресурс для энерговампиров и иже с ними, желающих подпитаться. Хотя не позавидовала я бы тому вампиру, что приблизился и на пару десятков метров. Когда управлять контрабасом стало сложно из-за дождя искр, сыплющихся с перстня, я приземлилась и вновь отправилась пешим до землянки. Странная, необоснованная тревога завладела мной и заставила припустить поскорее. Я почти бежала вперед по промерзлой земле, сгибаясь под тяжестью инструмента и видя перед собой лишь одну цель – смутно виднеющуюся макушку землянки. Внешне ничего не изменилось — та же пустующая проплешина вокруг подземного обиталища, тот же мерный шум леса вокруг — но с каждым новым шагом по направлению к месту сердце колотилось все быстрее, гулко отдаваясь в моем пораженном страхом сознании и грозя заглушить даже громкое завывание ночного ветра. "Они там, внизу, внутри. Просто, как всегда, спорят о чем-нибудь или сидят по своим комнатам", — настойчиво убеждала я себя, но беспокойство никуда не уходило, а только нарастало, и, к тому моменту, как я протягивала руку к двери, во мне не осталось ни капли умиротворения. Пальцы, которыми я ухватилась за ручку, предательски тряслись, и я застыла на мгновение, пытаясь привести в норму мысли и эмоции — мало того, что я являюсь за полночь, так еще не хватало ворваться на пике истерики. Едва открывшаяся дверь скрипнула, я поняла, что волнения были не напрасными. Нет, я ничего не увидела и пока не услышала — но сама атмосфера внутри буквально сигналила о том, что что-то все же неладно. Одержимая опасениями и испугом, я положила на пол футляр с контрабасом, нагнулась, чтобы защелкнуть замок, и именно в этот момент реальность, а затем и сознание, разорвал страшный крик, которого я не ожидала, но который узнала бы из сотен тысяч голосов — там, внизу, только что закричал Ванька Валялкин.