Neun.
9 марта 2013 г., 03:05
Глава 9.
Тренировки по английской системе в сборной невидимок выматывали меня настолько, что я еле-еле доползала до нашей резиденции — обычно за полночь — и просто без сил падала на кровать, едва припарковав контрабас. Контактировала я исключительно с Ягуном, который, как и я, предельно выдыхался и даже на какое-то время забыл о встречах с Лотковой — равно, как и с остальными сокурсниками. Ваньку я, на удивление, не увидела ни разу и даже предположила было, что он вообще не приехал, но комментатор заверил меня в том, что Валялкин прибыл со всеми вместе, да еще и верхом на Гоярыне. "Возможно, нам полезно побыть порознь, — как-то чиркнула я на одной из пустующих страниц давно позабытого дневника, когда даже после целого дня тренировок у меня оставались силы держать в руках перо. — Настоящая любовь и преданность проверяется как раз ссорами и разлуками. Истинные чувства они закаляют, а иллюзия, фальшь и суррогат сольются после первого же препятствия, приняв его за тупик. Не хотелось бы думать о том, что наши отношения могут оказаться в последней группе, и полагаю, что они там не окажутся. Но проверка эта необходима, и сейчас как раз самое время для нее — окончание Тибидохса и дальнейшая развилка, которая для нас может стать либо общей дорогой к счастью, либо окончательным расхождением путей..." По большому счету, меня радовала загруженность драконболом. Когда с утра до ночи носишься как сумасшедшая на контрабасе под истеричные крики иностранного тренера, пытаясь не слишком сильно выбиваться из общей команды, но одновременно и не завалить к чертям все соревнование — уже как-то не до томительных мыслей. Сил хватает только на вежливые улыбки дежурно выслуживающемуся Пупперу, да на короткие переговоры с Ягуном. Все остальное уходит исключительно на процесс тренировки, на то, чтобы сосредоточиться на матче, и на то, чтобы не упасть в грязь лицом перед остальными легионерами. Каждый день предусматривалось два перерыва — на обед и ужин, которые проходили в отдельном помещении рядом с раздевалками. Больше всего эта зала напоминала столовую в обычных лопухоидных школах, разве что вместо раздачи было нечто вроде шведского стола – бери, что хочешь и сколько хочешь — правда, в пределах меню, предусмотренного вычурными в вопросах спортивной диеты англичанами. — Давно заметил: чем больше в продукте полезности, тем меньше в нем вкусности, — кривя формулировкой, протянул однажды Ягун, сосредоточенно ковыряясь ложкой в чаше с густым супом из спаржи и цветной капусты. — Наверное, поэтому в Магфорде все вечно не довольны жизнью. После той нашей встречи в первый день я отметила, как изменилось поведение внука Ягге — незначительно, но уловимо. Во-первых, он ни разу не вспомнил о нашем эксперименте с ностальгией, ни разу не заговорил о том, что мы оба видели; и, во-вторых, как я уже для себя замечала — он почти не виделся с Катей. Возможно, причина обеих перемен была в банальной загруженности, которой нас щедро обложили с первого дня тренировок, не давая даже времени, чтобы с кем-нибудь успеть пересечься — а, возможно, в чем-то другом... Пятничное соревнование, представляющее из себя пробный матч основного состава против запасного, оказалось чудовищно сложным. Тактический план выносил мозг еще на стадии обрисовывания, а уж выполнить его на деле казалось задачей за гранью возможностей. Однако в тот день мне все казалось легким, сиюминутным, незначительным – как обычно бывает в предвкушении скорого радостного события. — Выходные? — бессильно простонал Баб-Ягун по окончанию проигранного запасными матча, безвольно зарывшись в песочек. — После такого костеломства и нервотряса нужен как минимум отпуск, как максимум — увольнение! Когда мы кое-как добрались до коттеджа, еле доволочив за собой полетные инструменты, Ягун клятвенно пообещал отставить пылесос в угол и два дня ни на метр не подниматься в воздух. Даже для того, чтобы долететь до недавно открывшегося к приближающемуся матчу магазинчика драконбольной экипировки. Я только бегло кивнула, по привычке задвигая контрабас под кровать. Мне еще сегодня предстояло одно путешествие – если, конечно, планы Сарданапала не изменились, и он сумел договориться о моем вылете. Кстати, следовало бы уточнить эту деталь. — Эй, Ягун! — высунувшись из комнаты, я громко окликнула друга. Кроме нас, на этаже никого не было, так что можно было позволить себе столь наглый способ связи. — Пройдешься со мной до главного жилого корпуса? Внук Ягге, обнаружившийся на кровати лицом в подушку, сперва заартачился, ссылаясь на колоссальную усталость, которая даже его лишила энергетического запала, но потом сообразил, что в перспективе появляется отличная возможность увидеть наших и узнать сводку свежих новостей, без которых на чужбине было тоскливо. По мере осознания последнего факта мистическим образом улетучивалась немощность драконболиста, вновь превращая его в вечный двигатель с ушами. В жилом корпусе было не очень людно, а основной шум доносился с нижних этажей соседней башни — очевидно, народ стихийно схлынул на ужин, который у нас отсутствовал по причине чуть более раннего окончания тренировок. Ягун сперва расстроился, что не успеет никого отловить для допросов, но почти мигом оживился, задумав наведаться в местную залу для трапез. — Ты пойдешь? — окончательно убедившись в своем решении поужинать в главном корпусе, осведомился он у меня. — Нет, – покачала головой я. — Мне нужно к Сарданапалу зайти. Я, наверное, потом поем, уже у нас, так что сегодня не увидимся. Завтракали мы обычно в самом коттедже — как во всякой резиденции "особых" гостей, там присутствовала кухня, на которой аккуратными стопками ютились скатерти-самобранки. Так как угадать на глаз, какие блюда изготавливает каждая, было нереально, а перетряхивать их все не позволяло чувство прекрасного, невольно любующееся безукоризненным порядком помещения, мы хватали первую попавшуюся и, как на жеребьевке в Тибидохсе, с замиранием сердца ждали, что нам выпадет. "И завтра не увидимся", — почти торжествующе добавил голос в моем сознании, но я на всякий случай подстраховала эту мысль сосредоточенным размышлением о неосторожно треснувшей на матче метле Гурочки и лишь с улыбкой кивнула Ягуну, который, деловито почесав затылок и скомкано распрощавшись, реактивно сдулся в сторону обеденного зала английской школы. Я отправилась бродить по коридорам и галереям, довольно смутно помня маршрут с первого посещения замка, однако меньше чем через четверть часа добралась до знакомой двери. Не успела запоздало мелькнуть мысль о том, что академик, быть может, тоже на ужине, как дверь скрипнула и призывно приоткрылась. — Я могу улететь? — едва влетев в помещение, нетерпеливо выкрикнула я, от переизбытка эмоций и надежд забыв даже поздороваться с Сарданапалом. — Зай-чьем фам срыфаться с мест, мисс Гроттер? — вкрадчивый голос заставил меня вздрогнуть, и только теперь я заметила, что, кроме мрачного словно туча Черноморова, в кабинете находится ехидно улыбающийся мерзким тонким ртом маг. — Фам не по фкусу наше гостепринимание? Исковерканное слово почему-то покоробило меня куда больше, чем сам странный заискивающий тон незнакомца. Я на автомате перевела взгляд на академика и различила, как он едва-едва заметно качнул головой. Левый ус главы Тибидохса резво метнулся к лицу хозяина, прикладываясь цветной змейкой к его губам. Меня призывали молчать. — Здравствуй, Таня. Ты весьма вовремя. Я как раз объяснял господину Франциску, что в преддверии важного события тебе необходимо быть с близкими людьми, — устало пояснил академик, переводя взгляд с меня на гостя. Я застыла на месте, растерявшись. Какую долю правды Сарданапал поведал этому подозрительному типу, какой предлог выдумал для моей отлучки? Незнакомец, которого академик назвал Франциском, вскинул кустистые брови в деланном изумлении и мгновенно прицепился к словам русского мага. — Я полагаль, что фажный событий... — Таня измотана тренировками, она на поле с раннего утра и до позднего вечера, – резко оборвав гостя, почти раздраженно заговорил Сарданапал. — Занятия не готовят ее, а наоборот, выводят из формы. Почему бы не пойти на уступки и не позволить выпускнице Гроттер небольшой отдых? Сейчас это ей будет только полезно, — безапелляционно завершил Черноморов, вдруг так нахмурившись, что даже у пытающегося ехидствовать гостя отпало желание оспаривать не то предложение, не то требование академика. Франциск буркнул что-то невнятное, смерил меня пронзительным взглядом неприятных маленьких глаз и скрылся за дверью. — Что же вы им такого наговорили? — изумленно выдохнула я, когда шаги в коридоре стихли. Сарданапал, однако, не спешил просиять облегчением и по-прежнему был крайне невесел. — Ничего хорошего, — лаконично поведал он и, щелчком пальцев закрыв сиротливо скрипнувшую дверь, мигом стал еще серьезнее. — Таня, будь, пожалуйста, осторожна. Магщество здесь имеет свои каналы и всерьез интересуется тем, куда ты пропадаешь посреди тренировочной недели в преддверии сложнейшего матча. — В выходные нет тренировок даже у невидимок! — автоматически брякнула я. — Дело не в этом. Все эти отсрочки с прибытием, усеченный график тренировок... ты же знаешь, как Магщество обожает совать нос в дела русских магов. — Знаю, — грустно подтвердила я и беспомощно пожала плечами. — И что же мне говорить? — Долю правды, — на удивление спокойно отозвался академик. — Скажи, что тебе нужно быть рядом с сестрой. Остальное я возьму на себя, и они тебе поверят. — Вы их заколдуете? — невинно уточнила я как можно более деликатно. — Способы могут быть разными, — уклончиво парировал Сарданапал. — главное, не болтай лишнего. Когда летишь, куда летишь, когда вернешься... никому. Даже Ягуну или Ваньке. Я понимаю, это томительная недосказанность, но она во благо. Вам же лучше, если вокруг происходящего не поднимется шумиха. а она не поднимется только в случае, если кто-нибудь чересчур любопытный не сунет нос к вам в... хм...резиденцию. Я уверенно кивнула. Ради безопасности сестры буду держать язык за зубами. — Можно я полечу? Будет меньше соблазна кому-то что-то рассказать. Кстати, сама дорога займет еще часа четыре, а я не хочу Соню будить посреди ночи. — Я подумывал о том, чтобы телепортировать тебя... — задумчиво проговорил академик, пригладив бороду. — Однако тогда придется вызванивать Глеба и уточнять, не перекрыт ли у них телепорт. Я почти уверен, что перекрыт, а в таком случае человек рискует... кхм... попросту быть разнесенным на части. Я зябко поежилась. Быть разнесенной на части при неудачной попытке телепортации — одна из самых нелепых и обидных смертей. В ней даже нет ничего геройского — сплошная дурацкая случайность, как у бравого полководца, рвущегося в бой и поскользнувшегося на банановой кожуре перед обрывом. — Нет, не стоит, — поспешно выпалила я. — Сама доберусь на контрабасе. Еще не так темно... Сарданапал одобрительно кивнул. — Счастливого пути. Передай ребятам, чтобы они связались со мной, мы давно не получали от них никаких новостей... — голос директора чуть заметно дрогнул. — И помни, что тебе нужно вернуться к вечеру воскресенья, иначе Магщество и местные прихвостни начнут бить тревогу. Я заверила академика в том, что обязательно скажу некромагам отзвониться ему и прилечу не позже ужина в воскресенье, распрощалась и припустила по извилистым коридорам Магфорда в сторону выхода из замка. На первом этаже гостевого крыла я чуть было не налетела на Ваньку — но вовремя заметила его и, пока он не успел меня увидеть, юркнула за выступ в стене. "Дожили, — угрюмо прокрутилось в голове. — Прячусь от Валялкина". Ванька, вполголоса разговаривая с кем-то, прошел в нескольких метрах от меня, даже не глянув в мою сторону, и я мысленно поблагодарила его собеседника за то, что тот отвлек его внимание. В иной ситуации Валялкин не упустил бы случая двигаться неторопливо и рассматривать окружающее пространство. Едва шаги стихли, я выбралась из своего убежища и уже с меньшим рвением продолжила путь в коттедж легионеров. Пока я собирала немногочисленные вещи, мелькнула мысль о том, что неплохо бы отзвониться перед своим визитом: мало ли какой защиты они понагородили вокруг землянки — может быть, чтобы меня разнесло на части, не потребуется и телепортировать. Но в прошлый раз мы вполне удачно добрались и никакие блокировки не обходили. Тем не менее, зудильник я все же бросила в футляр. Когда я с мудреной конструкцией наперевес спускалась на первый этаж коттеджа, то услышала с улицы громкие голоса — Ягун о чем-то вещал все тому же Ваньке. Вот блин! Спешно развернувшись, я быстрым шагом направилась обратно к лестнице, но сообразила, что они, скорее всего, пойдут тем же путем, поднимаясь на наш этаж. Голоса все приближались, а я по-прежнему беспомощно металась по первому этажу. Наконец, когда парни уже практически переступили порог дома, я без особой надежды толкнула какую-то дверь и очутилась в помещении, где меня уж точно не ждали. — Гроттер, это ты? — просипел низкий удивленный голос, и я, обернувшись, увидела смотрящего на меня бабая Нутто-Гнутто — одного из легионеров, с которым мне удалось установить нейтралитет только после того, как мы неплохо попрессовали друг друга на тренировках. — Не ожидал таких гостей. Мне стало не по себе. Ввалившись в комнату бабая, я поступила не самым мудрым образом, но в тот момент другого выхода просто не было. Краем уха я уловила, что топот двух пар ног переместился с первого этажа на второй, а после и вовсе стих — Ягун и Ванька поднялись наверх. — Я не специально, — торопливо заверила я Нутто-Гнутто, хватаясь за ручку двери. — Просто нужно было... спрятаться. — Ты, что, улетаешь? — обратив внимание на контрабас с присоединенным к нему футляром, еще более изумленно выдал он. — На выходные. А то здесь как-то... ну... чужеродно, — осторожно подтвердила я и уже собралась распрощаться, как поймала не злобный, но насмешливый взгляд легионера. — А с некромагами, значит, роднее? Ну-ну, — обронил Нутто-Гнутто, хотя я ни словом не обмолвилась о том, куда лечу и даже не думала об этом. Размышлять о причине догадок уже не было времени. Я быстро бросила бабаю слова прощания и пулей вылетела на улицу, нигде больше не задерживаясь. — Торопыгус угорелус! Кольцо Феофила, что-что проскрипев о поспешности, выстрелило зеленой искрой. Контрабас сорвался с места, и ударившие мне в лицо упругие потоки ветра мигом отрезвили сознание, рассеяв смятение. Какая, к черту, разница? Там, впереди, меня ждут два дня рядом с сестрой.***
Чудовище с зелёными глазами.
Просторы Алтайского края встречали меня густыми поздними сумерками, обнимающими меланхолично засыпающую природу. Где-то внизу, судя по звукам, угадывалась шумящая река, по обе же ее стороны, подчиняясь легкому ночному ветру, громко шелестел лесной массив. Пытаться что-то разглядеть в такой мгле было заведомо нереально, поэтому двигалась я исключительно с помощью поискового заклинания Ариаднус. Выйти на связь между нашими с сестрой кольцами не получилось, да это было ясно и заранее. Защитная магия вуду — это не патентованный заслончик, а мощнейший барьер, сквозь который не прорваться даже сильной родственной связи. Впрочем, их землянку я узнала бы и без Ариаднуса, даже в кромешной темноте — настолько колоссальный поток темной магии сконцентрировался на одном пятачке. Кольцо Гроттеров еще метров за двести начало нагреваться, тяжелеть и самопроизвольно выстреливать ярко-алые искры. Пришлось даже перехватывать смычок в другую руку, потому что кольцо словно тянулось вниз, с завидным упорством заставляя меня опускаться. В итоге, я опять добрую стометровку тащилась пешком по грязи, которая на этот раз была хотя бы чуть подмерзшей, что облегчало перемещение. Вот она, наконец, показалась впереди — торчащая полуэтажом землянка, к которой некто умный все же догадался приставить дверь. Крайне осторожно я коснулась ручки, готовая, в случае чего, резко отскочить, но вход был даже не заперт, и я легко открыла дверь, просто потянув ее на себя. Второй этаж, как обычно, был погружен в полнейшую темноту, а вот на первом горел свет, и смутно угадывались чьи-то голоса. Во мне загорелось стремительное незрелое желание понаблюдать за тем, как им живется без меня. По крайней мере, было банально интересно, кто разнимает Глеба и Соню, когда Жанна с Леной улетучиваются по неким мистическим делам (по каким, они так ни разу и не сказали). Крайне осторожно, стараясь не произвести ни единого лишнего звука, я прислонила контрабас к стене и, даже сняв обувь, как настоящий домушник, прокралась к лестничному проему, откуда был виден кусок гостиной. Я поздновато поняла, что сейчас там, возможно, никого нет, и тогда все мои планы по слежке накрываются медным тазом — однако, на удачу, я все же расслышала голоса еще более четко. — Ты же недовольствовала, что тебя раздражают два цвета. Теперь один цвет. Какие проблемы? — говорил Бейбарсов каким-то крайне непривычным тоном — без раздражения и сарказма — скорее просто устало и немного неохотно. — Я не это имела в виду! — тут же вскинулась девушка, в которой я по голосу без колебаний узнала сестру и невольно улыбнулась краем рта. — Я хотела, чтобы ты перекрасил, а не обрезал. Я похожа на веник после уборки! На метлу Пуппера! На Ваньку Валялкина! Мне пришлось зажать себе рот кулаком, чтобы удержаться от возмущенного возгласа, который непременно перерос бы в откровенный хохот — настолько точно мой маечник вставал в череду предшествующих эпитетов. Мысли об этом настолько захватили меня, что я умудрилась упустить даже суть разговора. — Не ворчи, — на изумление миролюбиво отозвался Глеб, и я еле удержалась от того, чтобы не податься вперед и не вывалиться на лестницу. — Лучше вернись к своей предыдущей теме. — Про волосы? — с неким злорадством проговорила Сонечка. — Нет, про имена, — спокойно отвечал ей некромаг. — Это не моя тема, это Жанна тут разглагольствовала... — Но ты же ее поддерживала. — Мне не интересно... — Мне интересно. Железобетонная логика Бейбарсова, наконец, сломала даже женскую логику Сони, и та, вздохнув, видимо, сдалась. — У Жанны совершенно дурацкие варианты, — с явной неохотой пробурчала она, точно выдавливая из себя каждое слово. — Нечего изгаляться. Пускай будет Аня или Саша какой-нибудь. — Хиловато, — хмыкнул он в ответ. — Значит, Жаннино "Тантал Глебыч" тебе больше нравится? — вновь повысила голос сестра. Я только сейчас поняла, о чем они – и точно дубиной по голове ударили. Нет, ни при каком раскладе я не могла поверить, что они сидят там внизу и спокойно обсуждают имя для ребенка. Нет, это же невозможно! А где споры, вечные недовольства, распри? Где ехидство, где постоянный конфликт, где батальные сцены? Улетучились в трубу вместе с тем, как я улетела? Мое неверие достигло такой степени, что мне необходимо стало просто пойти и собственными глазами увидеть то, что там происходило, посему я стремительно слетела по лестнице, не заботясь уже о том, что буду замечена и, надеясь только лишь уловить тот момент, которому стала свидетелем. Я замерла на нижней ступеньке, немедленно словив два взгляда. Соня смотрела с неприкрытым изумлением — расширенные глаза и приоткрытый рот выдавали сестрицу. Бейбарсов же, примостившийся с ней на одном диване(!), ничем не выказал своего удивления. — А вот и Танечка, — протянул он таким тоном, что я мгновенно осознала: этот наглец все время знал, что я здесь. А, значит, назвать развернувшуюся сцену искренней уже никак нельзя. — Доброго вечера, — буркнула я, мигом забывая свои тревоги по поводу их взаимоотношений. — Ты в гости или насовсем? — осведомилась сестра, но почему-то не бросилась на меня с объятиями, и только после этого я удосужилась обратить на нее пристальное внимание. Одного взгляда хватило, чтобы понять: Соне снова плохо. Сравнение с Валялкиным не было беспочвенным: на голове сестры действительно воцарился как минимум творческий беспорядок. Обрезанные до ушей волосы ее природного — светло-русого — цвета торчали в разные стороны. С этой странной короткой стрижкой стало резко заметно, что шея и плечи похудели еще больше — ключицы нездорово выпирали из-под воротника, а тонкие руки обхватывали накинутое на тело одеяло. — Не обнимешь? — сглотнув, спросила я, уже зная, какой последует ответ. — Не могу, — беспомощно развела руками девушка, точно извиняясь — дескать, прости, что не кидаюсь с объятиями, я тут просто помираю: сама понимаешь, проблематично. — Подойди лучше сама. Я подошла. Присела на корточки возле дивана, вглядываясь в приветливо улыбающуюся сестру. Она казалась такой хрупкой, что я боялась не то, что обнять — даже просто дотронуться до нее, но она призывно раскинула руки, и я, помедлив пару мгновений, прижалась к ней, вдохнув синтетический запах только что постиранной одежды. — Ну, как дела? — не ожидая ничего особо воодушевляющего, поинтересовалась я, отстранившись. Соня, было, открыла рот, чтобы заверить меня в том, что все просто замечательно, как ее опередил Бейбарсов, о присутствии которого я успела забыть. — Ничего нового, кроме постоянных капризов, — он говорил все с тем же шутливым упреком, без злобы и раздражения, заставляя мое лицо вытягиваться от удивления. Я перевела взгляд с Глеба на отрешенно улыбнувшуюся Соню. Что-то здесь не так. Сильно сомневаюсь, что господина некромага можно было когда-либо представить в роли мальчика на побегушках, и уж тем более непонятно его нынешнее отношение к Соне. Неужели... неужели все настолько ужасно? — У тебя, что, совсем пропала магия? — обратилась я к сестре. Она вздернула голову и обиженно поджала губы. — Он отнял у меня кольцо, — недовольствующе сообщила девушка, обвинительно указывая пальцем на Глеба. — И отрезал волосы. — Ничего удивительного, — послышался третий голос, и в помещение из подземного входа вплыла Лена Свеколт. — Ты так скандалила, что я бы сама отрезала их. — Некромагиня улыбнулась без тени раздражительности, почти тепло. Да что ж тут, черт возьми, творится?! — Длительный магический окрас обновляется каждый год, — пояснила мне Лена, даже не здороваясь, как будто я и не отсутствовала неделю. — Сейчас прошел как раз год с последнего обновления, но мы решили, что пока не надо использовать магию, которая влияет на организм... — Помнишь, мы на третьем курсе малевали меня лопухоидной краской, когда еще не знали о волшебном окрасе? — подхватила Соня. — Волосы с того времени отрасли, и, когда сошла магия, я получилась двухцветной! — при воспоминании об этом сестра почти взвизгнула, возмущаясь, и Лена тотчас положила руку ей на плечо. Заканчивать рассказ за негодующей девушкой пришлось ей. — Почти сутки мы слушали вопли, требования и угрозы, а в итоге Глеб не выдержал и отстриг то, что ее так не устраивало. — Да тебе в парикмахеры надо, Стригиволосиков, — хмыкнула я, созерцая торчащие над ушами неровными обрезками светлые пряди Сони. Некромаг скривился, тем более что к моему замечанию добавилось переливчатое хихиканье Свеколт и ядовитая ухмылка Сони. — Женщины, — буркнул Глеб и рывком встал, намереваясь удалиться в свою комнату. — Вечно все не так. — Хорошая, кстати, идея, — проводив брата по дару взглядом, проговорила Лена. — Час поздний. Тебе пора спать, — наставительно обратилась она к Соне, которая, судя по недовольному выражению лица, явно не горела желанием отходить ко сну едва-едва за полночь. — Набирайся сил, — заметив смятение девушки, добавила Лена. — В твоем-то положении. Не успела я уточнить, что только что имелось в виду, как Свеколт ловко перемахнула через диван, взялась за худые Сонины руки и потянула на себя. Шумно выдохнув, беременная не без труда поднялась на ноги, уронив на пол одеяло. Я отступила на шаг, чтобы в полной мере оценить ситуацию: живот, прикрытый тонкой хлопковой рубашкой, раздулся гораздо сильнее, чем мог бы за те пять с лишним дней, которые я отсутствовала. В свете лампы кожа Сони казалась какой-то блеклой, обесцвеченной, серой — а, может, так и было. Тому, кто завладел ее телом, мало было просто поселиться в нем — энерговампирёныш жрал ее здоровье, ее силы, ее трогательную юную красоту, превращая девушку в высушенную оболочку на тонких ногах. Соня сделала шаг, и тут же мы с Леной кинулись вперед, потому что она не удержалась и осела на наши руки. — Что-то я слишком засиделась, — бодро, но виновато протянула Соня, едва Свеколт одним движением поставила ее на ноги. — Нужно больше гулять. — Завтра погуляешь с Таней, — заверила ее беспокоящаяся некромагиня, мягко подталкивая в сторону спальни. — А сейчас отдыхай. Неторопливо переставляя плохо слушающиеся ноги, Соня скрылась в своей комнате. Я же задержалась рядом с Леной. — В чем дело? — взволнованно спросила я. Свеколт задумчиво покрутила в тонких пальцах болтающийся на шее амулет. — Просто плод развивается. Ну, может, чуть быстрее, чем надо из-за сильной энергетики места, — пожала плечами она, но тут же наткнулась на мой взгляд и обреченно вздохнула. — Ладно, хорошо. Его сущность берет верх над сущностью Сони. — Как это? — Начинает проявляться, иногда даже управляет ею, — нахмурилась Свеколт. — И лучше бы ему поскорее выйти, потому что я не знаю, что может быть дальше. — А какой срок? — уточнила я, пытаясь в голове прикинуть, но следящая за этим некромагиня наверняка знала лучше. — Календарно — семнадцать недель. Физически — ну, месяц седьмой-восьмой я бы дала. — Как-то слишком быстро... — дрогнула я. — Нормально. Есть случаи, когда магические беременности длятся всего пару-тройку недель. Нам еще повезло, что мы можем так долго изучать... — Изучать?! — грозно вскинулась я. — А спасать вы ее не собираетесь? — Успокойся. Ты же знаешь, что мы делаем все, что можем, — спокойно среагировала на мою бурную тираду Лена. — Эй, хватит ссориться, — из-за двери отозвалась Соня. — Таня, иди сюда. Я оглянулась на Свеколт, но та уже шествовала в сторону кухни, поэтому мне ничего не оставалось, как скользнуть в комнату сестры и присесть на широкую кровать. — Эта мерзость тебя уничтожит! Сожрет! Высосет до дна! — отчаянно выпалила я с порога, все еще пребывая в негодовании после разговора с Леной. Соня подняла на меня усталый взгляд. Странно поразили меня ее глаза, которые я, казалось бы, видела постоянно и в различных настроениях, но никогда не замечала в них этого необычного блеска. Словно сама жизнь сверкала в этих бездонных синих провалах, покинув все остальное тело. «Откуда такая радость?» — мучительно соображала я, жадно и непонимающе вглядываясь в эти мутные очи. «Ей же так плохо, так больно…» Сестра помолчала какое-то время, сосредоточенно водя пальцами по неестественному животу, словно ища ответа у бездушного неизвестного существа. — Каждый приходит в этот мир, чтобы принести что-то, — наконец, отозвалась девушка звенящим голосом. — Ты — легенда, — ты прирожденная драконболистка, ты —настоящая звезда среди множества блеклых и однообразных созданий. Мне стало дурно. Соня говорила почти теми же словами, что и Бейбарсов когда-то, а уж это как ничто другое заставило меня ужаснуться. — Ягун, — продолжала тем временем сестра. — Генератор настроения, гениальных фразочек и, вообще, неплохо бы ему подумать о том, чтобы всерьез заняться патентованием собственных высказываний, — Соня весело улыбнулась, хотя, в сочетании с ее нынешним состоянием это выглядело даже несколько жутковато. — Гробыня всегда была властительницей своей жизни, буквально по щелчку создавая то, что ей было угодно. Это дар, самый что ни на есть, — с придыханием произнесла она, кажется, самозабвенно веря в то, что говорила. — Возьми, кого угодно, приглядись к его особенностям и найди, чем он отличен и уникален. У каждого своя стезя, у каждого есть миссия. — К чему ты это все говоришь? — мягко подтолкнула я ее. Протянув худую руку, Соня откинула со лба выбившуюся прядь непривычно русых волос. — К тому, что ты не назовешь ничего, что могло бы быть моей особенностью. — Не прибедняйся, — почти раздраженно кинула я, но тут же опомнилась. — Ты всегда была… — Кем? — чуть ли не крикнула Соня, но у нее явно не хватило сил, и вырвался лишь хрип. Я отрешенно уставилась на младшую сестру. Поучения поучениями, но она была права настолько, что не находилось даже самых абсурдных аргументов против ее мысли. Я никогда не задумывалась об этом, потому что она не была ничтожной бесцельной личностью, как, допустим, тот же Горьянов, которому не нужно ничего и никогда — все для него серо, блекло и заведомо неинтересно. Соня, наоборот, любила жизнь, но нельзя было сказать, чтобы в чем-то ей не было равных. Полеты и драконбол не заинтересовали ее с первого раза, как она о них узнала, учеба тоже не вызывала энтузиазма, какой-то конкретный предмет – и подавно. В делах любовных, насколько мне было известно, тоже все происходило достаточно ровно и без страстей. И так касаемо всего, что можно предположить как цель существования. Соня была одновременно всем и ничем. Я молчала, не находя ничего, что можно было бы ей ответить. Но ей, кажется, важен был не столько ответ, сколько осознание ее мысли, а именно это она заметила на моем лице и вполне сим удовлетворилась. — Но я же не могла появиться бесцельно. Просто так никто не приходит, шлак планете не нужен, и засорять саму себя ей невыгодно, — продолжала свои дикие рассуждения она и вдруг взглянула на меня с каким-то даже отчаянием. — Быть может, я пришла для того, чтобы дать этому миру то, что не может существовать? Чтобы взломать законы? Чтобы стать исключением? Бедная, несчастная моя сестричка. Она настолько испугана и потеряна, что ищет любые, нелепые и абсурдные, оправдания своему положению. Поняв, что я, при всем желании, ничем не могу ей помочь, я опустила голову, делая вид, что поправляю пуговицу на свитере, а сама закусила губы, чтобы не разрыдаться. Она, однако, заметила мое настроение, и нельзя сказать, чтобы ей оно сильно понравилось. — Спокойной ночи, — как ни в чем не бывало, отрешенно бросила Соня, накрываясь одеялом с головой и для верности отворачиваясь к стене. В любое другое время я бы обязательно вытрясла ее из-под одеяла и не успокоилась, пока не искоренила причину подобной обиженной холодности. Однако, сейчас, в ее положении, начать докапываться — все равно, что прикурить от фитилька динамита. — Спокойной ночи, — грустно отозвалась я и бесшумно покинула комнату. Кто-то уже озаботился моим лежбищем — на диване в гостиной было постелено. Некромагов не было видно, и свет не горел нигде, кроме как в центральном помещении — кажется, все отдыхают. Ну, что ж, последую их примеру. Выматывающие тренировки и часы полета аукнулись в полной мере, стоило мне бросить кости на диван — я мгновенно провалилась в настолько глубокий сон, что, казалось, никогда не найду в себе сил проснуться.***
Глаза мне удалось разлепить глубоко за полдень. Причем, я еще с битых полчаса просто провалялась на спине, тупо созерцая деревянный потолок, прежде чем поняла, что, пока я разлеживаюсь, утекают драгоценные два дня. Сразу после осознания этой мысли пришла и следующая — напоминание о том, зачем я вообще сюда явилась, вопреки квохтанию Магщества сорвавшись с середины тренировочных недель. Наскоро одевшись и забросив в себя обнаруженные на кухонном столе оладьи (мне адски было интересно, кто их готовил), я двинулась на второй этаж и на улицу, потому как следов чьего-либо пребывания в доме не наблюдалось. Они действительно выбрались на прогулку — насколько я поняла, ежедневный моцион Сони был крайне непродолжительным и совершался только под строгим наблюдением. Снаружи находились все четверо. Лена задумчиво вычерчивала какие-то неразборчивые иероглифы на земле — причем вычерчивала явно на автомате, не задумываясь и даже не контролируя, что именно выводят ее пальцы по рыхлой почве. Взгляд ее был устремлен вперед — туда, где парой метров дальше Соня и буквально приклеившаяся к ней Жанна совершали нечто вроде прогулки. По-другому никак не объяснить процесс нарезания кругов по четко выделенной территории, с лишь изредка меняемым направлением движения. Соня по-прежнему выглядела неважно. Она стала совсем худой, словно уменьшившейся, а из-за небольшого роста издалека вообще казалась двенадцатилетней девочкой, засунувшей под куртку арбуз. На бледном лице читалось явное желание провести наедине с собой и природой хотя бы жалкие минуты, не нарушаемые обществом Аббатиковой. Однако убедить Жанну в том, что ее помощь не нужна, виделось задачей совершенно недостижимой. Забота в ее интерпретации граничила с маниакальностью, невольно делая некромагиню в чем-то похожей на Зализину. Бейбарсов примостился чуть поодаль от девушек и не участвовал в "выгуле" Сони. Он восседал на поваленном стволе некогда могучего дерева, упираясь ногами в одну из веток. На коленях у него лежала неизменная картонка, и он что-то рисовал – но не так отрешенно, как Лена, а наоборот — сосредоточенно, словно погрузившись в свой рисунок и выпав при этом из окружающей реальности. Когда я громко поздоровалась с присутствующими, он резко вздернул голову, потревоженный внезапным звуком, скользнул по мне быстрым, но пронзительным взглядом и снова уткнулся в картонку. К Соне я подходить не стала. Она и без того была раздражена присутствием Жанны, не дающей ей спокойно побродить, а если с другой стороны еще приклеюсь я – настроение будет полностью испорчено, причем явно не только у нее. Лена выглядела настолько меланхолично и отстраненно, что я передумала составлять ей компанию. Остался один вариант — подойти к Глебу — с чем я и направилась в сторону лежащего дерева, когда до меня донесся звук упавшего тела. Нельзя сказать, чтобы Бейбарсов заволновался. Он не застыл в растерянности, не начал метаться, не сорвался с места в приступе паники — он просто спокойно ликвидировал картонку щелчком пальцев и в течение пары секунд оказался около Сони. Мне понадобилось времени чуть больше, и я подоспела к тому моменту, как ее уже подняли на ноги. — Я же тебе сказала! — взвилась Жанна. — Как только почувствуешь, что плохо — зови. Не хватало еще падать на таком сроке! Соня с извиняющейся улыбкой отмахнулась от нее. — Пустяки, просто под ноги надо смотреть, — виновато усмехнувшись, она поувереннее помялась на месте и даже попыталась шагнуть вперед, хотя две пары рук бдительно держали ее. — Хватит на сегодня, пожалуй, — безапелляционно подвел итог Глеб и настойчиво подтолкнул Соню ко входу в землянку. На исполненный мольбы взгляд огромных синих глаз он не обратил ровным счетом никакого внимания и совершенно не разжалобился. Вот уж точно, мужик в доме. Не успев толком проветриться, мы снова вернулись под землю, где варианты времяпровождения сократились до чтения и переговоров, но так как общих тем особо не находилось, а знакомство с развеселыми некромагическими фолиантами в мои ближайшие планы не входило, мы решили проблему оптимально — включили зудильник, по которому передавалась какая-то муть, но она хотя бы отвлекала от томительного молчания. Первое время мы с Соней вполголоса обсуждали передачу, а потом до меня донеслось тихое сопение — сестра уснула, откинувшись на спинку дивана. — Устала, — прокомментировала Лена, как-то неодобрительно покачав головой. Мне почудилось, что в этом жесте было скрыто нечто большее, чем простая констатация факта. Свеколт не на шутку тревожит состояние Сони. Снова. Ведь когда я была тут еще неделю назад, никто ни о чем не беспокоился — а теперь появились причины нервничать. Вот только какие? В тяжких, неспокойных мыслях я проходила до ночи и, даже когда весь дом снова затих, не могла отогнать их от себя; не могла спать и, в итоге, вынуждена была битый час кружить над Алтаем — ночной воздух и ледяная вода отрезвили разум. Если бы Соне и ребенку грозила реальная опасность — некромаги не стали бы сидеть, сложа руки, они бы действовали незамедлительно. Раз они не действуют — серьезной угрозы нет. Вернувшись, я старалась двигаться бесшумно и никого не разбудить, при этом чуть не навернувшись с лестницы в темноте. — Фосфорецелло! — приказала я осторожным шепотом, но кольцо Феофила выдало такую яркую сочно-алую искру, что я чуть не ослепла. — Ни хо-хо себе энергетика, — дуя на раскалившийся перстень, пробурчала я, уже не обрадовавшись идее использовать осветительное заклинание. Сорвавшаяся с кольца искра взлетела под потолок, разбрасывая лучи красноватого оттенка, которые озарили ярким бликом лицо Бейбарсова, явно не ожидавшего меня здесь увидеть. Дверь, из-за которой он вышел, еле слышно скрипнула, закрываясь. Я, конечно, в курсе того, что некромаги редко объясняют свои поступки, но сейчас не отпущу его без комментария. — Ей плохо? — заходя издалека, осведомилась я. — Нет. — Тогда зачем ты ходил к ней? Проверить? Глеб чуть склонил голову набок и скрестил руки на груди. — Допустим. Ты ревнуешь? — мигом уточнил он с той самой косой ухмылкой, которую, если бы я только могла, собственноручно стерла бы с его лица. Я опять в смысловой ловушке: "Да" я, конечно, не скажу, но "Нет" будет означать то, что я все же держала столь неравнодушный вариант в мыслях. Черт! Придя к выводу, что презрительное хмыканье в этой ситуации будет гораздо лучше любых слов, я воспроизвела оное и, обогнув некромага, осторожно заглянула в комнату сестры. Соня крепко спала, сжимая в руке край одеяла. "Неужели действительно проверял?" — пронеслось у меня в мыслях, но, когда я прикрыла за собой дверь сестринской комнаты, Бейбарсова из гостиной и след простыл. "Да и подумаешь", — вновь пытаясь уснуть, прокручивала я у себя в голове наподобие мантры. Однако чем больше прокручивала, тем настойчивее вгрызалась строго противоположная озвученному убеждению мысль. Уснула я только под утро — забылась поверхностным, беспокойным сном, сквозь который смутно различала возню просыпающихся, а окончательно выплыла из этого киселя снова в районе трех часов дня. И всего ничего мне осталось до отлета обратно в Магфорд. Одержимая давящими неприятными мыслями, я встала, оделась, по голосам отметила присутствие на кухне Сони — но мне сейчас нужен был другой человек. Надеясь, что не прогадаю, я выбралась на улицу и обнаружила Лену Свеколт, пребывающую в довольно мрачном расположении духа. Она уперлась взглядом в землю и, казалось, ничего больше вокруг не видела. Даже собственных рук, заляпанных кровью до локтя. Из глубины леса быстрыми шагами возвращалась Жанна, тоже с довольно тревожной миной на лице. Куртка и скула рыжей некромагини были запачканы красными разводами известного происхождения. — Что вы делали? — с подозрением окликнула я их, уверенная — они уже пять минут как в курсе, что я наблюдаю, но девушки встрепенулись, только-только меня заметив. Переглянулись и синхронно поджали губы. — Глупо скрывать, — наконец, решительно произнесла Жанна. — Тренировали операцию. У меня сердце ёкнуло и отозвалось уже где-то в районе пяток. — За…зачем? — чуть ли не теряя опору под ногами, выдохнула я. Свеколт в глубокой задумчивости почесала переносицу. Окровавленная рука оставила там красный отпечаток, похожий на косую рану между бровями. — С естественными родами может не получиться. Нельзя ни в чем быть уверенными на сто процентов — может, справится, а, может, и нет. Рисковать слишком опасно. Так что нужно быть готовыми, тем более мы не знаем пока, с чем столкнемся. Жанна кинула на сестру по дару раздраженный взгляд. Ей явно не нравились сомнения и размышления Лены. По ее мнению, все решалось предельно просто и радикально. — Разрезали. Вынули. Зашили, — хладнокровно сообщила она. — Стандартнейшая процедура. И не надо делать такие глаза. Мы даже сердца на опытах у старухи переставляли, и ничего. — Угу, — отозвалась Свеколт. — Только кто, напомни-ка мне, визжал громче всех, когда семидневный мертвяк выкопался из могилы и пошел благодарить нас за внезапно включившееся сердце? Лена улыбнулась, наблюдая, как бледнеет Жанна, и как ее тонкие темные брови недовольствующе сходятся у переносицы. Судя по всему, сейчас грозила разразиться оправдательно-обвинительная тирада, поэтому я поспешно заговорила прежде, чем возмущенная Аббатикова выдаст поток гневных речей: — То есть, это не опасно? — Обыкновенное кесарево. Можешь почитать в лопухоидных справочниках, — заверила меня Лена. — Если осложнений не будет, — почти торжествующе едко подметила Жанна. — А если будут, то мы справимся, — отрезала Свеколт. — Не коробочки клеить полжизни учились. Чем ближе ситуация к смерти, тем проще нам в ней сориентироваться. Этот странный разговор мне не нравился. Он вселил в меня противоречивые чувства. С одной стороны, стало немного спокойнее после заявления некромагинь о том, что они все держат под контролем, но с другой — слова «ситуация, близкая к смерти» отнюдь не навевали радостных надежд. Пока девушки не принялись, чего доброго, рассказывать мне в подробностях, как именно происходит весь процесс, я сделала вид, что совсем забыла о важных делах в доме и на улицу вообще попала случайно, мимоходом. Ретировалась в помещение, привычно соскочила с лестницы и… застыла на месте. Я никогда не видела у него такого взгляда и не ожидала, что когда-нибудь увижу. При общении с некромагом складывалось впечатление, будто он не удивлен ничем, что происходит вокруг — адаптированный и готовый к любой ситуации, он никогда не показывал ни волнения, ни тревоги, ни растерянности. Все это было скрыто под маской вежливого интереса к непредвиденным обстоятельствам — или же вообще не существовало в нем, как мне казалось раньше. Раньше — но не теперь, когда я увидела, каким он может быть. На лице — бесконечная сосредоточенность и даже настороженность, но сквозь них заметно какое-то тревожное возбуждение — вернее, даже его тень, потому что сама мимика некромага словно противится проявлению искренних непривычных эмоций. Единственное, что не обманывает — это глаза: все те же матовые, бархатные океаны непоколебимости, в которых впервые за год нашего знакомства зажглась искра жизни — минутная, безумная, нездоровая — но искра. Вспыхнула на короткий миг, превратив маску в настоящее лицо, и тут же погасла снова. Но я видела, видела ее! И она видела. Соня, на чьем животе до сих пор его рука, видела эти глаза намного ближе, чем я, и уж точно подтвердила бы это, если бы не пыталась сдержать вопль боли. Лицо искажено улыбкой — да-да, именно так и иначе не сказать — а губы, с которых стекает алая струйка, растягиваются до трещин. Ей больно, очень больно, а она сидит и пытается улыбаться. Умру — не забуду. Страшно исхудавшая, со впалыми щеками, бледная словно лист бумаги, с горячими, покрытыми запёкшейся кровью губами, она излучала какой-то одухотворенный внутренний свет, даже помертвевший цвет кожи теперь будто придавал особенной загадочности, а на замученном лице двумя бриллиантами сверкали огромные чудные глаза. — Толкнулся, — еле слышно пояснила она мне, потому что Бейбарсов, возвращающийся в свое привычное бесстрастное состояние, отступил на два шага и словно бы не понимал, что вообще произошло. Зато я прекрасно понимала. И то, что какая-то давно забытая и закопанная в этой самой землянке часть его личности проглянула сквозь толщу эгоцентризма и напускного равнодушия именно рядом с Соней, ни на одну секунду не обрадовало меня — а только разозлило. — Да и черт с вами! — не слыша себя, выкрикнула я порывисто, схватив со стула небрежно брошенную куртку. Ноги сами несли меня, уши словно заложило, и я не слышала — или не хотела слышать — как меня окликают, как кто-то срывается с места и отправляется следом за мной. Пять ступеней. Десять. Пятнадцать. Вцепилась в контрабас, резко дернула на себя футляр, чтобы соединить их заклинанием… Тоскливо звякнув, наружу выкатился зудильник, который я в гневе швырнула в подоспевшего Бейбарсова. — Позвоните Сарданапалу! Хоть кто-то еще верит в то, что вы не безнадежны! — яростно выпалила я и буквально одним прыжком вырвалась из землянки. Еще не ушедшие с улицы девушки воззрились на меня с удивлением, но мне уже было плевать на это. На них всех. — Таня, что за детский сад? — донесся сзади низкий хриплый голос, который я заглушила громким криком: — Торопыгус угорелус! Инструмент, повинуясь моей неистовости, сорвался с места, словно ракета, после озарившей Алтайское сизое небо рубиновой искры. Привычный упругий удар встречного холодного ветра разметал по щекам слезы озлобленного бессилия. Неужели не понятно, что это неправильно, опасно, бесчеловечно, дико? Что за страшная безумная пародия на семью? Она им не нужна. Они ей не нужны. К чему весь этот фарс, самообман и попытки убедить себя в том, что все хорошо? Она им улыбается — а они, не моргнув, разорвут ее на части, если им понадобится. Не хочу этого видеть. Не хочу в этом участвовать. Четыре часа полета на бешеной скорости если не отогнали тяжкие мучительные мысли, то уж точно заморозили их следом за конечностями. В Магфорд я прибыла еще до заката, решительно сбросила на кровать футляр с немногочисленными пожитками, не разбирая их, и еще долго лежала, уткнувшись лбом в прохладную после полета драконью кожу. Не поужинав и не сообщив Сарданапалу о своем прибытии, я провалилась в крепкий сон до следующего дня.***
Оставшаяся неделя тренировок пронеслась как в тумане. Тренеры английской сборной выбивали из нас последние силы. Ягун дулся на меня за то, что я не предупредила его о своем отсутствии на выходных, я дулась на весь мир за то, что все вокруг меня складывается столь неудачно. С Алтаем я не стала связываться, несмотря на то, что уже на второй день меня съедала дикая тоска и грызущее чувство вины перед Соней, на которую я сорвалась, зацепившись, по сути, за незначительную сценку и только потому, что она выбилась из моего привычного восприятия. Едва мыслепоток выровнялся, и всё встало по местам, я уже могла догадываться о том, какая эмоция подхлестнула меня тогда к этому некрасивому и действительно детскому поступку, но признавать это чувство не стала бы и под страхом смерти. Гнала прочь, только поймав себя на нем, и, в качестве попытки искупить его, корила себя за ужасное отношение к сестре. В утро перед матчем я хотела найти Ваньку, чтобы, наконец, разорвать кольцо томительного молчания, жавшего мне горло, но мне сообщили, что он улетел минувшей ночью, никого не предупредив о том, куда направился и когда вернется. И вернется ли вообще. «Ну, вот, видимо, и всё… Как-то глупо», — пронеслось стремительно в голове, пока я в растерянных чувствах брела к раздевалке, где уже в нетерпении кучковались игроки сборной, и куда доносился такой волнительный и знакомый шум наполненного зрителями стадиона. Ягун уже вовсю разглагольствовал в рупор, подогревая нетерпеливый интерес публики и мешая нам сосредоточиться. Может, я кого удивлю, но игроки вообще редко слушают, что стрекочет комментатор. По крайней мере, те, кто реально играет, а не ковыряет трубой от пылесоса в носу. Между расстановкой в воздухе и сигнальной стартовой искрой у нас есть ровно минута, чтобы сконцентрироваться и приготовиться к игре. Тратить немаловажные шестьдесят секунд на то, чтобы отвлекаться болтовнёй комментатора — в высшей степени бессмысленно. Сказать, что матч прошел смазано — ничего не сказать. Сборная Мира нещадно прессовала нас, используя весь спектр «прижимания» чужой команды: от применения элементов запрещенной магии и до банальнейшего тарана в лоб. Уже к сороковой минуте игры стало ясно, что с нами разделываются небрежно, точно с задиристыми детьми, вздумавшими замахнуться на взрослое соперничество. Ненавязчиво и почти лениво показывают наше место, чуть ли не кормя нашего дракона мячами с ложечки. Никогда еще во время матча я не чувствовала себя так беспомощно и потеряно. Сама мысль о победе, сам пьянящий азарт игры обычно пробуждали во мне волю к действию, к безотчетному порыву выиграть во что бы то ни стало. Нет, навыки никуда не делись — я выписывала в воздухе бочки, восьмерки, штопоры, уходила от наглых атак Сборной Мира, пыталась перехватить мячи — но пребывала не то во сне, не то в какой-то отрешенной прострации. Пропустила два мяча, которые, если бы я вовремя сосредоточилась, можно было легко перехватить. Упустила случай вырваться к дракону противника для атаки и почти унизительно потеряла перцовый мяч. Какую-то надежду команде дал Ягун, все-таки включенный в основной состав. Я пропустила ту минуту, когда он каким-то образом обошел защиту неприятельских «ворот» и лишил дракона возможности выдыхать пламя до конца матча — опомнилась лишь, услышав одобрительный, восторженный рев трибун и поймав взгляд триумфатора, обращенный ко мне — вопросительный, непонимающий. «Танька Леопольдовна, ты что?» — так и прочла я в тот момент, когда мы на пару секунд пересеклись взглядами. «Я не узнаю тебя!». Я и сама себя не узнавала. Но этот моральный встряск друга дал мне стимул отбросить тревоги и проблемы, перестать киснуть и сгруппироваться. Учитывая, что противники владели обоими оставшимися мячами, мне пришлось работать исключительно на то, чтобы не дать им пробиться к нашему дракону, постараться создать условия для неудачного броска, и из их провалившейся атаки извлечь мало-мальскую надежду на то, что мы перехватим инициативу. Мяч у гандхарва, и если я подрежу его, то получу шанс завладеть трофеем, однако, прежде чем я выполнила маневр, хитрый нападающий коснулся своей лютни, и контрабас работы Феофила Гроттера лишился сразу двух струн, после чего мне понадобилось некоторое время, чтобы приноровиться к резко снизившимся способностям инструмента к маневрированию. Меня отбросило от довольного гандхарва, который в тот момент, не теряя времени, уже атаковал оставшегося почти без защиты дракона. Я вцепилась в контрабас, пытаясь добиться от него хоть какого-то подчинения, но он, совершенно искалеченный магией гандхарва, отказывался слушаться, и даже искры, выбрасываемые перстнем его создателя, ничуть не убедили инструмент. Я едва вписывалась в повороты. На одной из таких провальных попыток меня и поймали противники — пикирование, заставившее меня резко уходить в сторону, а сразу после, с учетом того, что контрабас почти неуправляем и не может совершить стремительного движения — прямая атака сбоку. И вроде бы ненавязчиво — но чудовищно действенно. Смычок в мгновение ока вылетел из рук, и я, как ни пыталась, не сумела предотвратить свой окончательный провал, расставшись с контрабасом на расстоянии пары сотни метров от земли и едва успев двумя искрами подстраховать себя и его. Тревожные вопли, громкий комментарий Ягуна — все слилось в один сплошной унизительный гул, поразило вспышкой гаснущий разум и резко померкло — я потеряла сознание, едва коснувшись песка.
