Записки одиноких сердец, или Дневник красной туфельки

Протяни мне руку. Позволь ощутить, что я не один. Помоги мне осознать, что я все еще умею чувствовать. Любить, ненавидеть, плакать, радоваться, смеяться. Заставь меня поверить, что я умею... жить. Запах горячего шоколада с ванилью приятно щекотал ноздри. На тарелочке лежали два хрустящих круассана с шоколадной начинкой. Воздушное тесто, приятное на вкус. Довольно неплохое исполнение. Но все равно, не идет ни в какое сравнение с теми, что продают у него на родине. Как ни крути, а Франция обладает преимуществом перед остальными странами. Рецепт круассанов получил свое рождение именно там, и, сколько бы ни пытались повара из других стран, воспроизвести его в точности никому так и не удалось. Патрик отставил в сторону чашку с ароматным напитком и посмотрел задумчиво в окно. Новая страна, новая школа, новая жизнь. Удивительно, что при таком раскладе никто не заставил его сменить имя. Если играть, то по-крупному. Так почему нельзя сменить не только место жительства, но и имя? Быть может, тогда и жизнь будет складываться по-другому, не так, как сейчас. Счастливее, приятнее. Хорошо, одним словом. Правда, в понятие хорошо каждый человек вкладывает разные понятия. То, что хорошо для одних – совершенно невыносимые условия для других. Как разобраться, что, на самом деле хорошо, а что – не очень? Как не запутаться в многообразии мнений? Локруа подцепил с тарелки один круассан, откусил кусочек. Пожевал, не чувствуя, на самом деле, ни вкуса, ни запаха. Выпечка, как выпечка. Ничего особенного. Есть не хотелось, о чем он неоднократно говорил. Но тетушка настояла, заказала ему сладкое, сама отправилась по магазинам, пообещав в ближайшее время вернуться и проверить, как он выполняет её наставление. Проще всего было выбросить еду в ближайшую урну для мусора, но Патрик посчитал данное действие кощунственным. Оттого сейчас сидел, насильно впихивал в себя еду и пытался понять, как долго будут продолжаться его мучения. А, может, они только начинаются? Жалобы, обращенные к судьбе, чести ему не делали. Это Патрик тоже понимал, оттого старался не накручивать себя, время от времени переключался на размышления о чем-нибудь отвлеченном. Смотрел в окно на пробегающих мимо людей, проезжающие машины и понимал, что безумно далек от этого мира. Его сердце, его душа, все его мысли и чувства остались в прошлой жизни, в другом городе. Патрик Локруа существует в двух вариациях. Один из них – полный жизни, радостный, восторженный, любящий, да – попросту живой остался в Париже. Второй – хмурый, задумчивый, равнодушный ко всему и ко всем, сейчас сидит в кофейне, расположенной на одной из улиц Лондона. Но этот второй мало похож на настоящего человека. Скорее, оболочка, чье наполнение сгорело дотла. Нет ни души, ни сердца. Нет никаких чувств, кроме сожаления. А ещё небольшой толики горечи на кончике языка, разбавленной солеными нотками от слез, скатывающихся по щекам, останавливающихся лишь у уголка рта. Большим мальчикам не положено плакать, им нельзя рыдать навзрыд, потому что никто их не поймет. Но, оставшись наедине с самим собой, можно позволить немного честности. И в такие моменты становится понятно, что Локруа хочется заплакать. Хотя бы один раз в жизни. Но он не мог позволить себе подобную роскошь, чтобы не прослыть слюнтяем и размазней. Как любой другой человек, наделенный здравым смыслом и амбициями, он понимал, что ничего хорошего из затеи со слезами не выйдет. Потому держал себя в руках, изредка позволяя прорываться наружу своей гневливой натуре, в такие моменты с ним лучше не связываться. Патрик срывался, говорил на повышенных тонах и сам осознавал, что поступает так напрасно, но... достало. Просто достало. Патрик посмотрел на часы. Тетушка задерживалась. Обещала вернуться через полчаса, но пока так и не дала о себе знать. Не позвонила, даже сообщение на телефон не скинула. Причин для задержки набралось, как минимум, две. Элизабет могла поддаться всеобщей, массовой истерии, что так часто овладевает умами женщин во время прогулок по магазинам и сейчас с истинной страстью шопоголика сметать с прилавков все более-менее приятное глазу. Могла встретить кого-то из знакомых, коих у нее было бесчисленное множество, позабыть о племяннике, оставшемся внизу и болтать с подругами, обсуждая последние светские новости. По большей части, именно эти нехитрые занятия и занимали большую часть времени Элизабет. По специальности она была журналисткой, сотрудничала сразу с несколькими глянцевыми изданиями, освещая светскую хронику, изредка тешила свое самолюбие написанием рассказов, а заработанные деньги без особого сожаления спускала на развлечения, одежду, мелочи для украшения дома. А теперь еще и на племянника, отправленного к ней на постоянное проживание. Элизабет, действительно, любила Лондон. Считала его едва ли не самым прекрасным городом на земле, все время пыталась вытащить племянника на прогулку, показать ему достопримечательности, устроить экскурсию по музеям... Но Патрик оставался равнодушным к холодной красоте этого города. Он хотел обратно, в Париж. На Елисейские поля, на Монмартр, пахнущий фиалками. Приземлиться в аэропорту Шарля де Голля, ступить на родную землю и почувствовать себя по-настоящему счастливым, а не марионеткой с натянутой улыбкой на лице. Но там его никто не ждал. Родители решили, что Патрику будет лучше здесь, вдали от прошлого, так и состоялся его переезд. Родители прилетели вместе с ним, но долго в Лондоне не задержались. Дела позвали их обратно, и старшее поколение семейства Локруа, не раздумывая, сорвалось с места, оставив Патрика наедине с тетушкой, которую он в жизни видел, кажется, лишь четыре раза, не больше. Семейные связи в их семье высокой ценностью не обладали. Ставка, по большей части, делалась на деньги. Отец зарабатывал, как сам выражался, на светлое будущее, хотя будущее обещало быть светлым не только у них, но у их внуков и правнуков. Средств было уже предостаточно. Но не зря говорят, что, раз начав, трудно остановиться. Верхней планки не существует. Сколько ни дай, все мало. Отец Патрика оказался как раз из таких любителей получить от жизни, как можно больше. Выжать из нее все соки, до последней капли. Первое время найти общий язык не получалось. От силы они перебрасывались парой слов, да и те были какими-то однообразными, статичными, клишированными. Приветствие утром, пожелание приятного аппетита во время еды и спокойной ночи перед сном. В этих фразах заключалось все их общение. По сути, его почти не было. Два абсолютно чужих человека живут под одной крышей, пытаются поиграть в любящую семью, но попытки с завидным постоянством проваливаются. Раз за разом. Играй они в кино, пленки было бы изведено огромное количество. Элизабет не так давно исполнилось сорок лет. Она была моложавой женщиной, ухоженной, приятной в общении, милой, но в то же время никто не смог бы сказать, что ею можно управлять. Немалое количество людей сломало об нее свои зубы. За милой внешностью скрывался железобетонный характер. Не стоило думать о легких победах над этой женщиной. Будучи еще совсем юной, она выскочила замуж, окутанная сетями романтического флера, и так же быстро развелась, поняв, что не может ужиться под одной крышей с кем-то. В отличие от большинства женщин, Элизабет не видела ничего привлекательного в постоянном обитании под одной крышей с человеком, который совсем не понимает её и понимать не собирается. Только бы не быть одной – это не про неё. Женщина быстро поняла свою неприспособленность к семейной жизни и решила, что жизнь в одиночестве импонирует ей намного больше. С тех пор так замуж и не вышла, лишь время от времени заводила короткие, необременительные романы ради поддержания себя в тонусе. Детей от первого брака у нее не осталось, но это женщину совсем не угнетало. Материнский инстинкт не пробудился, ей нравилось жить в свое удовольствие. Роль матери была для нее самой неподходящей из всех возможных ролей. Реализация в сфере семьи ограничивалась заботами о племяннике, заменившем Элизабет собственных детей. Они виделись раньше очень редко, но зато часто разговаривали по телефону. Она уделяла Патрику больше внимания, чем его родная мать, потому долгое время у них были удивительно теплые, доверительные отношения. На все праздники женщина неизменно присылала ему подарки, угадывая желания племянника лучше Санта-Клауса и любого другого волшебника, исполняющего заветные мечты. Общение тет-а-тет оказалось сложнее общения по телефону. То, что раньше казалось само собой разумеющимся, сейчас вызывало лишнюю нервотрепку. Правда, чем дольше Патрик жил под одной крышей с тетей, тем теплее становились их отношения. Локруа перестал воспринимать Элизабет, как постороннего человека, проникся родственными чувствами и теперь мог иногда уделять время общению с тетей. Но это случалось редко. В настоящий момент голова Патрика целиком и полностью были занята иными мыслями, преимущественно грустными. Теми самыми, из-за которых так хотелось плакать. Говорят, что первая любовь не забывается, а зачастую является самым сильным чувством, что доводится испытать человеку в этой жизни. Его первое чувство пришлось на пятнадцать лет. Чуть более года назад он влюбился. Это чувство было похоже на вспышку молнии, на гром среди ясного неба. Слова застревали в горле, вследствие чего Патрик чувствовал себя довольно глупо. Казалось, что каждое действие и жест ставят его в неловкое положение. Он находился едва ли не на грани помешательства, когда смотрел в глаза своей девушки. Когда она заговаривала с ним, он частенько не знал, как ответить, чтобы не испортить свое довольно шаткое положение. Патрику казалось, что у него совсем нет шансов завоевать расположение той, к ногам которой он готов положить весь мир. Любовь всей жизни, во всяком случае, он её таковой считал, была на пять лет старше. Уже окончила школу, подрабатывала официанткой в баре и отличалась от рафинированного Локруа кардинально. Как полынь отличается от розы. И то, и другое – растения, но разве можно назвать их похожими друг на друга? Одно оставляет на языке горькое послевкусие, а напиток, созданный на его основе, разрушил немало жизней. Второе воспето поэтами, находится на первых позициях в рейтинге обожания у парфюмеров и цветоводов, и аромат его приятно ласкает обоняние, а не щекочет ноздри, обжигая резким запахом. Она отзывалась на имя Изабелл, практически не выпускала из тонких пальцев сигарету, стряхивала пепел таким отточенным жестом, от которого у Патрика дыхание перехватывало. Пила алкоголь, как воду, и не видела в этом ничего предосудительного. Главное отличие коварного искусителя от обыкновенного, не особо разборчивого в связях молодого человека состоит в принципе выбора жертв. Великосветский угодник не станет размениваться по мелочам, бросаясь в погоню за каждой юбкой. Его выбор останавливается на самых достойных образцах. Отношения с представителем первого типа напоминают изящную игру, в которой есть место интригам, недомолвкам и ухищрениям. Рядом с ним сложно, но интересно. Отношения с представителем второго типа ничем особенным не запоминаются и редко приносят удовольствие. Намного чаще результатом их становится разочарование, слезы и уныние. В подобных отношениях нет места утонченному флирту и изысканным манерам. Все просто, прямолинейно и, в какой-то мере, примитивно. Конечно, это утверждение нельзя считать аксиомой, из любых правил имеются исключения. Великосветский искуситель при ближайшем рассмотрении окажется не тем, за кого себя выдает. В определенный момент он создал себе некий имидж, которого старательно придерживался, не отклоняясь от выбранного курса, и в итоге смог обмануть окружающих его людей. Спрятал свою истинную сущность, и тем заслужил расположение девушек, мечтающих о подобном ухажере. Патрик Локруа не гонялся за славой Казановы, не мечтал повторить его подвиги на любовном фронте, и, если честно, особого значения отношениям не придавал. Его мысли, по-прежнему, были заняты Изабелл. Он старался выбросить их из головы, переключиться на других девушек, но его попытки избавиться от прошлого напоминали такое неблагодарное дело, как побег от собственной тени. Она всегда рядом, неотрывно. Как ни старайся от нее сбежать, все равно не сможешь оторваться Изабелл снилась ему, воспоминания о ней преследовали парня наяву. Он закрывал глаза и просыпался, думая о Изабелл. Понимал, что их отношения не имеют будущего. Никогда не имели. Она ему совсем не пара, но здравый смысл неизменно капитулировал под натиском романтических мечтаний. Хороших девочек всегда тянет к плохим мальчикам. Это едва ли не классический расклад. Недаром шаблон «барышня и хулиган» так популярен. Вот только при ажиотаже вокруг подобных мезальянсов, нет никаких восторгов в адрес тандема хулиганки и пай-мальчика. Принято считать, что девушка, не обремененная высокими моральными принципами, обязательно развратит неопытного парня, и он начнет скатываться на самое дно жизни. Быть может, их и ждало такое будущее, но... Патрик пребывал в твердой уверенности, что для него данный вариант развития событий был самым оптимальным. Жизнь почти перестала приносить ему удовольствие, хотя, казалось, все у него есть для полного счастья. Обеспеченное будущее, в котором он ни в чем не будет нуждаться, заботливые, любящие родители... Рядом были приятные внешне девушки, с которыми Локруа мог завести роман и наслаждаться обществом своей пассии, но очарование невинности совсем не радовало его, Изабелл всегда оставалась на первом месте, никому не удавалось соперничать с ней. Пробовали, разумеется, но неизменно оказывались в проигрыше. Патрик старался быть милым, поддерживал иллюзию неплохих отношений, иногда даже влюблялся, но влюбленности оказывались мимолетными. Только-только появились, и тут же исчезли, не оставив о себе даже напоминания. На первых порах Локруа наивно полагал, что все пройдет, и он забудет, а потом смирился. Принял свою любовь к нищей девчонке, как должное и жил теперь с осознанием, что по природе своей является однолюбом. Хорошо это или плохо? Вероятно, хорошо, но только не в его случае. Для него любовь к Изабелл была чем-то вроде испытания на прочность. Любовь-болезнь, любовь-зависимость, когда дышать без человека больно, когда хочется каждую минуту видеть её рядом и знать, что она никуда не исчезнет. Больше никогда. Оставшись с ним до той самой минуты, пока смерть не разлучит их. В заявлениях Патрика без труда угадывался юношеский максимализм. Локруа, до момента знакомства с Изабелл, искренне полагал, что знает о жизни все. Вот только само понятие «жизнь» у этих двоих разнилось. Для Изабелл жизнь была синонимом свободы, вседозволенности, способности делать все, что хочется, не ограничивая себя условностями. Любимым развлечением и по совместительству способом выжить для нее было воровство. Изабелл искренне гордилась своими навыками карманницы и охотно демонстрировала их всем желающим. С Патриком они так и познакомились. Изабелл пыталась его обворовать, он поймал её за руку... Конечно, она опешила. Не ожидала, что кто-то сможет поймать её, думала, что виртуозно научилась опустошать карманы раззяв, не способных проследить за своим имуществом. Локруа смог удивить девушку, тем и привлек её внимание. Для Патрика, рожденного и воспитанного в роскоши, в постоянной опеке со стороны многочисленного обслуживающего персонала, общение с девушкой стало глотком свежего воздуха. Он впервые ощутил на языке вкус свободы, и этот вкус его пьянил, сбил с толку, заставил широко расставить руки и прыгнуть в пропасть, условно именуемую любовью. Омутом, поглощающим с головой, стало для парня неизведанное ранее чувство. Былые убеждения Патрика рушились с ужасающей скоростью и от принципов его практически камня на камне не осталось. Локруа, до этого считавший идеалом своих родителей, понимал, что его прежние взгляды на жизнь безнадежно устарели. Его мать всегда говорила, что девушка может позволить себе не более одного бокала вина в день, и на собственном примере демонстрировала культуру питья. По праздникам у них спиртное тоже не лилось рекой, все было строго учтено и дозировано. Никто из знакомых его семьи не позволял себе материться в обществе. Те же правила поведения прививались и Патрику. Сейчас эти заявления казались надуманными, вычурными, искусственными, не имеющими ничего общего с реальной жизнью. Не настоящие чувства, а какие-то наигранные. Как и все, что делают и говорят его родители, помешанные на правильности. Вот только какая она – эта правильность? Кто и когда установил правила игры? И кто заставляет играть по ним? Правильные во всем. Набившие оскомину своей правильностью, стремлению к идеалам, они вызывали у Патрика неприятие. Отторгали, заставляли ненавидеть. Впрочем, ненависть – слишком сильное чувство. Скорее, это было отторжение и попытка бунтовать против привычного положения вещей. Этикет и манеры – на первом месте. Есть только ножом и вилкой, пытаться вести себя на высшем уровне, не позволять себе злословить. Всегда быть примерами для подражания, будто только-только с картинки сошли. К обеду, завтраку и ужину их стол всегда был сервирован, как к празднику. Накрахмаленные салфетки, высокие бокалы, в которых подается минеральная вода и сок, фарфоровые чашечки, практически прозрачный фарфор. Все дорогое, изысканное, люксовое. У Локруа нет аристократического титула на бумаге, но он есть у них в душе, потому и вести себя нужно исключительно достойно. У Локруа он в наличии, и с этим утверждением никто не поспорит. С раннего детства в голову Патрика вкладывались знания об аристократизме в душе, и он старался оправдывать надежды родителей. С появлением в его жизни Изабелл привычный мир стал менять полюса с плюса на минус, и с минуса на плюс. Патрик понимал, что, связавшись с ней, не может остаться прежним. И он менялся. С фантастической скоростью. Его начали откровенно бесить показные выходы к столу при полном параде. Его раздражали нарочито интеллигентное поведение родителей. Ему хотелось быть проще, и эти накрахмаленные салфетки вкупе с ножами и вилками вызывали тихую ненависть. Хотелось сорвать скатерть со стола, разбить всю посуду, закричать, что все это – фарс, и никого счастливее не сделает фарфор из дорогого сервиза, как и серебро, передающееся по наследству. Никакого счастья они никогда не приносили и сейчас не принесут. Неужели кто-то еще верит в такие глупости? Неужели кто-то еще ими озадачивается? Отношения Патрика не остались незамеченными для его родителей. Они обо всем узнали, и, разумеется, бурного восторга открытие у них не вызвало. Отвратительный, жуткий мезальянс. Отношения, которые не имеют будущего. Блажь, глупость, детская наивность, которая со временем пройдет. Вроде ничего страшного, но никто не даст гарантии, что все не зайдет слишком далеко. Стоит остановить это, как можно раньше, пока ещё есть шанс остановить. Скандалы стали постоянными спутниками в их семье. – Я не желаю видеть эту девку у нас в доме. Где гарантия, что она ничего не украдет? Я же не смогу на стол положить серебро. Даже фамильный сервиз мне страшно поставить. Вдруг эта деревенщина ненароком его разобьет? Или нарочно, из зависти. Ей можно предложить только пластиковую, одноразовую посуду. Большего не заслуживает. – Мама, не смей говорить так о ней! – кричал Патрик. – Закрой рот и слушай меня, – жестко отвечала женщина, сразу же теряя все свои театральные замашки. – Ноги её в этом доме не будет. Не проси! Больше никогда не поднимай эту тему. Она была неумолима. Изабелл только смеялась, слушая о страданиях своего ухажера. Какие чувства у нее были к подростку? Никаких. Она этого не скрывала. Впрочем, где-то глубоко жило отторжение к нему. Кристальной чистоте, правильности, его постоянному стремлению привносить эстетизм в повседневную жизнь. Девушка часто говорила, что жизнь – грязь. И каждый однажды в этой грязи испачкается. Все рано или поздно ныряют с головой, но кто-то выплывает на поверхность, а кто-то так и остается навсегда в болоте. Патрик был слишком правильным на первом этапе их знакомства. Только нимба для полноты картины не хватало, а так все признаки на лицо. Почти, как ангел. Чистый и непорочный. Вот только надолго ли? Все начинают с чистой страницы, но итог у всех разный. Кто-то всю свою судьбу расписывает на листке ровным, каллиграфическим почерком, а кто-то пишет неаккуратно, не соблюдая строк, то и дело, пачкая лист неаккуратными кляксами. Изабелл испачкалась уже давно. И сейчас не видела смысла отмываться от грязи. Она решила тянуть Патрика за собой. А он не сопротивлялся, готовый ради своей любви на край света бежать, если она об этом попросит. Изабелл научила Патрика пить, курить, ругаться матом. А еще целоваться. Последнее, пожалуй, можно было отнести в категорию полезных навыков, а вот все остальное находилось под большим вопросом. Локруа будто с цепи сорвался. Стандартными стали для него поздние возвращения домой. Успеваемость в учебе стала снижаться. Раньше Патрик считался одним из лучших учеников в классе, сейчас, погруженный в размышления о своей пассии, часто отвечал невпопад, забросил выполнение домашних заданий, то есть фактически потерял всякий интерес к обучению. Начал медленно, но верно катиться вниз. Родители забили тревогу, единогласно придя к выводу, что ситуация выходит из-под контроля, и нужно что-то делать. Последней каплей стало его триумфальное появление на пороге дома в невменяемом состоянии. Он старался удержать равновесие, опирался на стену, глупо улыбался, лепетал отборную чушь, смеялся невпопад. Рубашка его была испачкана грязью, пуговицы криво застегнуты. От подростка за километр несло спиртным и сигаретами. Так, словно его целая толпа окуривала. Утром рубашка была торжественно выброшена в мусорный бак. Как и постельное белье, на котором Патрик спал в этой рубашке. Без лишних слов мать Патрика догадалась, что сын провел вечер и большую часть ночи с Изабелл. Радости это открытие женщине не прибавило, лишь утвердив в решимости поскорее развести сына с порочной девчонкой. Все решилось само собой. Даже ничего предпринимать не пришлось. Изабелл выскочила замуж за своего бывшего одноклассника, такую же оторву, как она сама. Оказалось, что отношения эти у нее тянутся давно, а Патрик – развлечение, не более. Играть с человеком, не знающим жизни, было интересно, но интерес быстро угас. Слишком глубоко вбили в его голову мысли об аристократизме. Изабелл хотелось вытравить их из Локруа, но особых успехов достичь не удалось. Потому ей быстро наскучило все, связанное с мальчишкой. Через полгода после расставания Патрик встретил свою первую любовь в парке. Он как раз возвращался из школы, увидел её и притормозил. Его мечта практически не изменилась. Была все такой же, как раньше. Светлые волосы средней длины острижены неаккуратно, с одной стороны пряди короче, с другой длиннее, россыпь едва заметных веснушек на щеках и носу, бледно-розовые губы, презрительно сжимавшиеся в тонкую полоску. Не первой свежести куртка, шейный платок, с которым девушка и раньше не расставалась, полосатые гетры. Сейчас, когда любовное томление отошло на второй план и перестало занимать Патрика, девушка показалась ему на удивление жалкой. Серой, отвратительной, ничтожной. Как объяснить это явление? У Локруа было два предположения. Либо вновь победу одержали стереотипы, навязанные родителями и обществом, осуждающим людей, подобных Изабелл, либо же просто он, проведя, переоценку ценностей сам поверил в эти стереотипы. И они перестали быть мнением, навязанным обществом. Они стали его собственными убеждениями и ценностями. В мире новых ценностей не было места людям из низшего общества. Здесь ценился лоск и внешний вид кандидаток на роль спутницы. Приятная внешность, манеры, умение подать себя вышли на первый план. И всё же он не удержался. Подошел к Изабелл. На лавочке, рядом с ней лежала пустая пачка сигарет и дешевая зажигалка. Девушка ела хот-дог, сплевывая кетчуп себе под ноги. Воспоминания о прошлом возникли перед глазами яркими картинками в самый неподходящий момент. Когда-то он тоже поедал дешевые бутерброды, запивая их безалкогольными газированными напитками, и казалось, что в целом мире нет еды вкуснее, пусть даже она целиком состоит из канцерогенов, красителей, ароматизаторов и эмульгаторов. Локруа в тот момент не задумывался о таких мелочах, ему все казалось прекрасным, когда рядом с ним находилась Изабелл. Только она одна, и больше ничего не нужна. Он готов от всего отказаться ради нее. Вспомнил, как говорил ей эти слова, а девушка смеялась. Не верила. Или просто не хотела слушать признания от глупого, наивного мальчишки, считая их очередной блажью. Они казались людьми из разных миров. Вот Изабелл в поношенной куртке с наполовину съеденным хот-догом и пятнами кетчупа на носках ботинок. Вот он в дорогом пальто, отполированных едва ли не до зеркального блеска ботинках и форме с эмблемой школы, указывающей на его положение в обществе. Один год обучения в школе стоил больше, чем весь гардероб Изабелл вместе взятый. Различия их были видны не только в одежде, но и во внешности. Она, как стекляшка, часть разбитой бутылки, а он, как ограненный бриллиант. Патрик Локруа так и не стал развязным мальчишкой со скандальной репутацией. Вновь вернулся к амплуа обворожительного ангелочка, подкупавшего всех своим обаянием. Всего один взгляд томных зеленых глаз и взмах каштановых ресниц, всего один небрежный жест, и девушки готовы пачками падать к ногам этого рыжеволосого юноши, чье подростковое обаяние в будущем обещает смениться очарованием зрелой красоты. Когда-то Изабелл сама едва не пала жертвой его чар... Но в нужный момент поняла, что не сможет стать такой, какой хотят видеть невестку его родители. Не стала и пытаться, легко отказавшись от возможности быть рядом с этим человеком. Ему было пятнадцать лет, ей двадцать. Эта разница казалась ужасающей. Всерьез Патрика Изабелл не воспринимала. Мальчишка. Перебесится, перерастет пубертатный возраст, желание бунтовать пройдет, и он станет таким же, как его родители. И сейчас, когда прошло полгода после их разрыва, она даже не знала, какими словами начать разговор. Будто местами с ним поменялась. Раньше он стеснялся и смущался. А сейчас она чувствовала себя не в своей тарелке рядом с Локруа. – Приятного аппетита, – решительно произнес он, взяв ответственность за начало разговора на себя. – Спасибо, – улыбнулась Изабелл. В голосе его не было презрения и желания унизить. Патрик остался прежним. Изменилась она. Повзрослела, а вместе с взрослением пришли и новые взгляды на жизнь. Девушка поняла, как нелепа была их прежняя связь. Но даже сейчас, глядя в глаза Локруа, понимала, что он все ещё привлекает её внимание, как женщины. И, наверное, будет привлекать всегда. – Ты меня помнишь? – Тебя трудно забыть, Локруа. – Тебя тоже, Изабелл. Он никогда не знал её фамилии. Как-то не доводилось интересоваться. А сейчас уже и не нужно было. Её фамилия ничего не изменит. К тому же, после замужества она могла фамилию сменить. – Скажи, ты счастлива? – поинтересовался он, скептически оглядывая лавочку, словно брезговал садиться на предложенную поверхность. – Ты задаешь слишком... взрослые вопросы. – Не бывает взрослых и детских вопросов. Бывают люди, которые не хотят взрослеть и остаются инфантильными в почтенном возрасте. Есть те, кто взрослеет раньше сверстников. Не правда ли? – Достойный ответ, – засмеялась девушка. – Расскажешь, как у тебя дела или считаешь ниже своего достоинства разговаривать со мной? – Ты была моей первой любовью. Я не могу тебя презирать. – Ты сам сказал «была». Изабелл потянулась к пачке сигарет. Пачка оказалась пустой. Девушка тяжело вздохнула и посмотрела на Локруа. – Удиви меня. Скажи, что ты после расставания со мной снова стал пай-мальчиком. Патрик криво ухмыльнулся и протянул ей пачку дорогих сигарет. Родители запретили ему курить дешевые сигареты. Сказали, что, если травит себя табаком, то пусть табак будет качественным. Сами же и взялись покупать ему курево. – Щеголь, – фыркнула Изабелл. Затянувшись, посмотрела задумчиво ему в глаза. И Патрик понял: подойти к ней было большой ошибкой. Потому что кратковременная вспышка презрения и отчуждения, охватившая его ранее, сгорела в её серых глазах, смотревших сейчас на него. И он не помнил, кто первый потянулся за поцелуем. То ли она его за шарф схватила и к себе притянула, выдыхая ему в рот горьковатый дым, то ли он сам сократил расстояние до минимума, не оставив ни единого шанса на отступление. В первую очередь самому себе, и только потом Изабелл. Сейчас все стало второстепенным. Его не волновала цена вещей, в которые Изабелл одета, её статус замужней женщины, её прошлое и настоящее, её отвратительные манеры. Она была для него чем-то вроде наркотика. Манила к себе. И, хотя Патрик понимал, что ничего хорошего из их взаимодействия не выйдет, все равно летел к этой девушке, как неразумный мотылек летит на свет. Их история получила второй виток. Они вновь пришли к тому моменту, с которого начали, вновь потянулись друг к другу. Правда, на сей раз Локруа не говорил родителям о своей любви, старался держать все в тайне, как можно дольше. Иголку в стоге сена не утаить, как не старайся. Тайное всегда становится явным. И чаще всего происходит это в тот момент, когда человек расслабляется и не ожидает подвоха. Родители Патрика узнали о второй попытке со стороны Изабелл окрутить их сына, получив по почте фотографии. Мадам Локруа вновь пила успокоительное и пыталась упасть в обморок. Кричала, просила, практически умоляла одуматься. А Патрик словно одержим был этой девкой. Аргументы родителей оставляли его равнодушным. Он искренне желал быть рядом со своей любимой девушкой. И вновь все само собой разрешилось. Изабелл пропала. В один момент её не стало. Будто никогда и не появлялась в жизни Патрика девушка с полосатым шейным платком и неаккуратно подстриженными волосами. Долгое время Локруа места себе не находил, обвинял во всем родителей, срывал на них свою злость, однажды даже разбил пару тарелок. Знал, что со стороны это выглядит глупо и по-девичьи, но ничего не мог поделать. Иными способами расшалившиеся нервы униматься отказывались. А через месяц он нашел в почтовом ящике письмо. Без обратного адреса. Белый конверт с его именем в графе получателя. Изабелл писала о том, как все обстояло на самом деле. Ей не хватало денег, семейная жизнь не удалась. Она подала на развод. И тут на пороге квартирки в захолустном районе Парижа появилась мать Патрика, предложившая сделку. Хотела проверить, по-прежнему, Патрик влюблен в Изабелл, или же все прошло. За выполнение условий договора предложила неплохую сумму. Изабелл согласилась. Получив деньги, уехала, как заранее было оговорено. Она больше никогда не вернется, если только не захочет в очередной раз получить немного легких денег. Патрик отбросил письмо в сторону, как ядовитую змею, а вечером у них с матерью разгорелся скандал. Обвинения летели ей в лицо, а она слабо сопротивлялась, выдвигая однообразные аргументы: хотела, как лучше, заботилась о счастье сына. Она не понимала, что эта проверка не принесла Патрику облегчения, лишь усугубила ситуацию. Если и была в жизни Локруа настоящая любовь, то только к Изабелл. Никто после нее не сможет так четко вписать в его память свое имя, никто не сможет занять место в его сердце. Там навсегда останется одна единственная девушка. Он спрятался в своих переживаниях, как устрица в раковину и не показывался на свет. Ему нравилось это одиночество. Оно было удобным и каким-то... Родным, наверное. Да, именно родным. Без страданий Патрик не мыслил своей жизни. В пребывании в чужом городе, куда его решили отправить, что называется, от греха подальше, был один несомненный плюс. Здесь, кроме тети у Патрика не было знакомых, а, значит, можно не переживать за сохранность своего душевного равновесия. Не было желающих вывести его на чистую воду. Никто не лез в душу, не пытался вытащить на свободу призраков его прошлого, в очередной раз стряхнуть нафталин с его сердца, возможно, не разучившегося любить, но не готового впустить в себя новое чувство, не читал нотации о невозможности отношений между представителями высшего общества и маргинальной среды. Скандал с родителями сыграл Патрику на руку. Оставшись вместе с ними в Париже, он не смог бы сдерживаться. И жизнь грозили превратиться в постоянное выяснение отношений на повышенных тонах. Разница состояла в одном ключевом моменте: находясь рядом, они не смогли бы укрыться друг от друга, а сейчас спокойно обитали вдали. Самое разумное решение, когда-либо принятое ими – жизнь врозь. Впервые за долгое время Патрик мысленно благодарил родителей, вспоминая их исключительно добрыми словами. Да и воспоминания об Изабелл здесь посещали Патрика немного реже, чем в Париже. Он мог спокойно гулять по улицам, не опасаясь, что однажды в толпе снова мелькнет полосатый шейный платок, что снова он вспомнит её образ и бросится догонять, как ищейка, взявшая след. Только бы снова посмотреть ей в глаза, увидеть улыбку. Патрик Локруа много раз пытался понять, что заставляет его тянуться к этой девушке, которая совсем не похожа на идеал. Даже наоборот, лидирует в номинации антиидеал, но, тем не менее, он все равно готов идти за ней на край света, если она об этом попросит. Жаль только, что она никогда не позволит себе это сделать, посчитает ниже своего достоинства. Это так глупо, на самом деле. Патрик и сам осознавал, что благоразумие его капитулирует под натиском Изабелл. Вот только причин этой капитуляции никак не мог обнаружить. Он часто задавался одним и тем же вопросом: почему у пороков больше поклонников, нежели у добродетели? Ответа на поставленный вопрос так и не последовало. Отогнав от себя неприятные мысли, Патрик взял кружку с горячим шоколадом. Залпом выпил всю жидкость, поставил опустевшую емкость на стол, поднялся из-за стола и отправился на поиски тетушки, подводившей его своей непунктуальностью. * * * «Я выхожу замуж». Голос матери снова и снова звучал в мыслях Алексии, не позволяя сосредоточиться на чем-то другом. Девушка словно выпала из реальности и до сих пор не смогла вернуться из иного измерения в настоящий момент. Все казалось глупой шуткой, дурным сном. Стоит только открыть глаза и тут же все вернется на свои места, а декорации, окружающие в данный момент столик у окна, исчезнут. Алексия чувствовала себя крайне неуютно. Без слов понимала, что она лишняя, но никак не могла заставить себя подняться из-за стола и покинуть ресторан. В конце концов, она не может подставить маму, проявив не самый легкий характер. Она должна быть примерной дочерью, не портить матери вечер и старательно улыбаться будущему отцу, хотя улыбаться в настоящий момент ей совсем не хочется. Только разрыдаться. Горько, навзрыд. Но нельзя. Не сейчас. Может, когда они вернутся домой, и мама счастливая, довольная жизнью скроется за дверью спальни, можно будет позволить себе маленькую слабость, немного поплакать в подушку. Никто не узнает об этих слезах, кроме Алексии. Никто не узнает, что послужило причиной для них. Никто не должен знать, потому что это ужасный секрет. Постыдная тайна – единственное словосочетание, которым можно охарактеризовать его. Его попросту нельзя открывать другим, чтобы не стать объектом насмешек у окружающих. Хотя, какое дело ей до окружающих. Виктория Хейворт, мать Алексии оживленно переговаривалась со своим спутником, обсуждая детали предстоящей помолвки, продумывала все до мелочей. Алексия же старательно делала вид, что занята исключительно блюдами, стоящими на столе, меланхолично жевала салат из креветок, лежавший у нее на тарелке, запивала его маленькими порциями минеральной воды, и время от времени разглядывала посетителей ресторана. Это было самое малое из того, что девушка могла сделать. Она на все, что угодно могла пойти, только бы не сидеть в данный момент рядом с матерью и отчимом. Только бы не видеть их счастливые лица и улыбки, адресованные друг другу. И многое готова была отдать за улыбку Тома Кингстона, предназначенную только для нее. Но Том не собирался улыбаться девушке, его внимание целиком и полностью было приковано к её матери. Винить некого. Впрочем, если задуматься, то всё-таки кандидатура четко обозначится. Она сама виновата в том, что человек, ставший её первой любовью, сейчас сидит рядом с её матерью. Сама того не желая, Алексия невольно стала сводницей, подтолкнула Викторию к Тому, а Тома к Виктории. Они познакомились благодаря девушке. Сколько Алексия себя помнила, учеба всегда легко давалась ей, не создавая особых помех. Химия, физика, английский язык, история, литература... Все девушка схватывала на лету, была одной из лучших учениц школы и чрезвычайно этим гордилась. С математикой тоже проблем никогда не было. Ровно до тех пор, пока Алексия не окончила среднюю школу и не поднялась на ступень выше. Тогда-то и произошли перемены. Первая любовь стала явлением неожиданным, но приятным. Алексия впервые ощутила, каково это – жить с мыслями о другом человеке, восхищаться им. Ловить каждое его слово или жест, стараясь сохранить их в памяти, как можно дольше. Первое чувство ассоциировалось у Алексии с теплым дождем в солнечный день, приносило только положительные эмоции. Казалось, что наступило самое счастливое время в её жизни. Но не бывает роз без шипов. Со временем чувства стали не столько радовать девушку, сколько угнетать. Год вздохов и переживаний оказался испытанием на прочность. Иногда Алексии казалось, что она вот-вот сорвется, встанет во время урока и признается своему учителю в любви, потому что больше не может молчать. Она часто слышала от одноклассниц мнение, будто нравится мистеру Кингстону, но сама в этом сомневалась, а спросить так и не решилась. Прокручивала в голове немало вариантов признания, но не смогла выбрать из этого многообразия ни одного дельного. Все казалось глупым, детским или же наоборот излишне вызывающим. На уроках мистера Кингстона Алексия начала ловить ворон. Намного сильнее уравнений и задач волновали девушку собственные переживания. О какой математике могла идти речь, когда она только и делает, что любуется его профилем? В мыслях её они остаются в кабинете тет-а-тет, и Том признается ей в любви. Желая проверить свою теорию, девушка, на самом деле, иногда задерживалась в кабинете, копалась с вещами, иногда подходила к учителю, просила объяснить некоторые моменты в решении, которые она не смогла понять во время обсуждения на уроке. Том Кингстон охотно помогал девушке, объяснял все непонятные моменты, но и тогда Алексия не могла вникнуть в его слова. Когда мужчина начинал говорить, у нее будто мозг отключался. Это уже и саму Алексию начало раздражать, но она ничего не могла с собой поделать. Увы, лекарства от любовной лихорадки пока никто не придумал. Наверное, если бы такое лекарство существовало, создатель его в мгновение ока превратился в миллионера, а несчастных людей стало на порядок меньше. Том Кингстон появился в преподавательском составе не так давно. Его стаж на новом месте составлял всего лишь год, до этого он работал в другом месте, а математику в классе Алексии вела миссис Хармс. Не доучив ребят, она вышла на пенсию, и мистер Кингстон пришел ей на смену. Многие девушки были в восторге от перемен в преподавательском составе. Молодой, привлекательный мужчина будет преподавать вместо всеми вечно недовольной, брюзжащей старухи, которая помимо основного предмета успевала прочитать пару кратких лекций на тему «в былые годы дети были лучше, а девочки вели себя скромнее», раскритиковать слишком короткие форменные юбки или яркий маникюр на ногтях учениц. К парням у женщины претензий почти не было, основной поток возмущений чаще всего доставался именно девушкам. Алексия, конечно, тоже порадовалась. А потом незаметно для самой себя влюбилась в нового учителя. Тридцать лет, импозантный, в прекрасной форме, улыбчивый, умеющий подать даже самый скучный материал так, что даже отъявленный двоечник заинтересуется. Список положительных качеств можно было продолжать до бесконечности. Алексии нравилось в нем буквально все. Прическа, цвет глаз, манера одеваться, стиль общения, интонации в тех или иных словах. А еще выяснилось, что он тоже любит пончики с зеленой глазурью, как и Алексия... Это, пусть и незначительное совпадение во вкусах, казалось девушке едва ли не знаком свыше, сигналом судьбы. Сейчас же стало понятно: это ни то, ни другое. Банальное совпадение без какой-либо подоплеки. Разумеется, снижение успеваемости одной из лучших учениц школы не осталось незамеченным. Викторию вызвали в школу... Именно там она и познакомилась с Томом. С отцом Алексии она развелась пару лет назад, и, признаться, даже не задумывалась о поисках нового мужа. Все получилось само собой. То, о чем так долго мечтала Алексия, её мать получила легко, почти играючи, не прикладывая для достижения цели никаких усилий. Удивительно, но дочь узнала о романе матери только сегодня. В день, когда Виктория и Том решили объявить о помолвке и назначить приблизительный день свадьбы. До сегодняшнего дня отношения держались в тайне. Алексия посчитала это проявлением эгоизма со стороны взрослых. Довольно странно узнать о появлении отчима и не иметь возможности выразить протест против данного заявления. Попросить еще немного подумать, не принимать скоропалительных решений. Вряд ли сейчас кто-то прислушается к её мнению. Оно никого не волнует. Взрослые уже приняли решение, и оно не подлежит обсуждению. Можно его принять или не принять, но изменить – увы, нет никаких шансов. Конечно, Алексия заметила перемены в матери. Возвращаясь со свиданий, мама всегда оставляла букеты на видном месте, не скрывала и подарки, преподносимые ей любимым мужчиной. Когда дочь просила познакомить её с кандидатом на роль нового папочки, мама всегда улыбалась снисходительно, откладывала встречу, говорила, что, вполне возможно, отношения эти несерьезны, не имеют под собой основы, а потому и знакомить дочь со случайным мужчиной – смысла нет. Алексия верила, и теперь вот никак не могла оправиться от такого удара. Он оказался слишком сильным. Разумеется, ни о каком предательстве со стороны матери речи не шло. Виктория не знала о влюбленности дочери. О своих чувствах девушка никому не рассказывала, предпочитая переживать в одиночестве, не втягивая родных в свои проблемы. Да, она плохо справлялась с поставленной перед собой задачей, но это не повод портить настроение окружающим. Тем более матери, которая и так во всем старается дочку поддерживать, помогает ей, дает ценные советы. Она не говорила о своем романе Алексии, потому что, действительно, не считала его серьезным. Отчего-то никак не могла поверить в искренность со стороны Тома. Он был на двенадцать лет младше, разница эта казалась огромной пропастью. Какая может быть любовь? Но Кингстон раз за разом опровергал аргументы, выдвигаемые Викторией, и она сдалась. Поверила, что Том, на самом деле, влюблен в нее. Решилась на отчаянный шаг. Сначала приняла от него кольцо в подарок, а после смогла преодолеть некие внутренние барьеры и признаться дочери, что собирается замуж за её учителя математики. Признание прозвучало в гробовой тишине. Когда мать назвала имя своего избранника, Алексии показалось, что время остановилось, и больше никогда его ход не станет прежнем. Она так навсегда и останется в этом дне, с головой погруженная в свое одиночество и разбитым сердцем в качестве сувенира на память. Девушка смотрела на маму пустыми глазами, не зная, как реагировать на признание. Хорошая дочь, по идее, должна была произнести несколько приободряющих слов, обнять и пожелать счастья, но Алексия не могла заставить себя ни слова произнести. Все мысли смешались в голове, не желая облекаться в словесную форму. Казалось, жизнь больше не станет прежней. Да, она, на самом деле, не могла остаться прежней. Алексия понимала, что не сможет долгое время играть заученную роль, притворяться, делать вид, что ей все равно. Однажды сорвется, и, скорее всего, признается матери и отчиму. Скажет, какие чувства испытывает к нему, но изменить что-то будет уже невозможно. Скорее всего, они подумают, что девушка делает все им назло, поддается модному веянию, что так распространено среди подростков. Неприятие нового члена семьи, отторжение к нему, попытки выжить из дома, вновь вернуть все на круги своя. Возможно, обвинят её в эгоизме. Начнутся долгие беседы ни о чем, во время которых родители будут старательно убеждать Алексию, что она все придумала, никаких чувств у нее нет, это все лишь попытка вставить палки в колеса взрослым, принявшим решение без нее, желание бунтовать, обратить на себя чужое внимание. Вряд ли они поймут, вряд ли проникнутся чужими проблемами. Но только, что делать ей? Они спишут все на подростковый максимализм, назовут это духом противоречия, а итог-то все равно останется прежним. Чувства её останутся на месте... Девушка наколола очередную креветку на вилку и отправила в рот. Алексия всегда любила морепродукты, но сейчас совершенно не чувствовала их вкуса. Создавалось впечатление, будто она вату жует, приправленную таким же соусом без вкуса и запаха. Интересно, здесь всегда так плохо готовят, или ей просто кажется, что продукты совсем не так вкусны, как раньше? Лучше бы они не приходили в ресторан. Можно было провести вечер в кругу семьи. Сходить в магазин, набрать продуктов, а потом они вместе с мамой занялись бы приготовлением ужина. И вместе съели все приготовленные вкусности. Ах да, это же было решение Тома выбраться в ресторан. Он провел весь день с Викторией. Они вместе многое обсудили и пришли к выводу: пора рассказать Алексии о своих отношениях. Виктория заехала домой за дочерью, предварительно позвонив и попросив одеться наряднее. Девушке с самого начала тон матери не понравился. Излишне приторный, ласковый, как в самом раннем детстве, будто снисходительный. Виктория с дочерью обычно на равных разговаривала, а сегодня общалась, как с неразумным ребенком. Во что это все вылилось, пояснять излишне. Вилка ударилась о дно салатницы. Алексия опустила глаза вниз. Сама не заметила, как съела весь салат. Надо же. Её состояние не осталось незамеченным для взрослых. Алексия наивно полагала, что они заняты только друг другом, на нее никакого внимания не обращают, и, как выяснилось, ошибалась. Все это время они успевали не только обсуждать важные для себя вопросы, но и за ней наблюдать. Виктория деликатно кашлянула, привлекая к себе внимание дочери. Девушка невольно вздрогнула, почувствовав прикосновение чужой руки к своему плечу. Повернулась, чтобы смотреть непосредственно на мистера Кингстона, позволившего себе такую вольность. Наверняка, даже не догадывается, какой эффект производит это прикосновение на нее, решит, что девушка вздрогнула от неожиданности. – Что-то не так? – поинтересовалась она. – Ты сегодня удивительно молчалива, – произнесла Виктория с грустью в голосе. У нее это получилось неосознанно. Женщина не хотела давить на дочь, но, тем не менее, не смогла удержать эмоции под контролем. Подсознательно она готова была к подобному повороту событий и не стала бы удивляться, закати Алексия скандал. Но молчание стало большим испытанием, нежели истерика. Непонятна была реакция Алексии. Смирилась и приняла, как должное? Или же затаилась сейчас, чтобы в дальнейшем устроить выяснение отношений, оставшись наедине? – И, пожалуй, слишком зациклена на еде, – позволил себе вклиниться в беседу отчим. – Вам жаль еды? – вскинулась Алексия. Дернула плечом, стараясь сбросить чужую руку, причинявшую дискомфорт. В глаза собеседнику она старалась не смотреть, чтобы ненароком не сорваться. Если честно, ей и разговаривать сейчас не хотелось. Кингстон настроение девушки определил без труда и руку все же убрал. Теперь не знал, куда себя деть. После нескольких минут сомнений сложил руки на столе перед собой, как примерный ученик. – Нет, конечно, нет, – произнес немного растерянно. – Обычно девушки твоего возраста заботятся о фигуре, желая понравиться мальчикам. – В школе нет человека, которому я хотела бы нравиться. Это единственная проблема, стоящая на повестке дня? Или есть ещё? – Дело не в этом... – А в чем? – продолжала наседать Алексия. – Дочка, – умоляюще произнесла Виктория. Девушка тут же почувствовала себя гаже некуда. Виктория, сама того не желая, умела пробуждать в дочери комплекс вины. – Мне кажется, ты не одобряешь выбор матери, – вновь вмешался Том. – А какая, собственно, разница? – процедила Алексия. – Одобряю я его или нет, изменить что-то не в моих силах. Я уже давно не ребенок, потому понимаю, что маме тоже хочется быть счастливой. И, если она будет счастлива с вами, я не стану этому противиться. Но костюм ангелочка на свадьбу не надену и шлейф нести не буду. Как не буду делать и еще кое-что. Можете меня об этом даже не просить. – О чём же? – Мистер Кингстон, не просите меня называть вас «папой». У меня все равно не получится это сделать, – язвительно ответила девушка. – Теперь, когда все формальности улажены, я могу позволить себе притронуться к десерту, или это уже лишнее? Ответа не последовало. Только Виктория тяжело вздохнула. Алексия на секунду задумалась о возможности извиниться перед мамой и отчимом, но подавила в себе благородные порывы и принялась с невозмутимым видом за десерт. На самом деле, есть его не хотелось. Аппетита и раньше не было, сейчас, после не самого приятного в мире разговора он исчез окончательно. Девушка пару раз ткнула ложечкой в мороженое, размягчая подтаявший десерт окончательно, но так и не смогла заставить себя съесть хотя бы кусочек. Лучше к ней вообще не обращались. Пока никто не пытался с ней заговорить, она спокойно заедала свои переживания, сейчас же вечер окончательно потерял имевшиеся у него крохи очарования, целиком превратившись в сцену театра абсурда, где предписывалось разыгрывать семейную идиллию. И никто не давал права на ошибку, которую Алексия только что допустила. Стараясь переключиться на размышления об отвлеченных событиях, девушка вновь принялась разглядывать остальных посетителей ресторана, попутно раздумывая, что привело их сюда сегодня. Достаточно странные мысли, но ей нужно было отвлечься от собственных проблем, пусть даже таким способом. Особенно привлекла внимание девушки одна странная пара. Моложавая женщина лет тридцати пяти-сорока на вид и парень лет восемнадцати, а, может, семнадцати. В любом случае, не намного старше самой Алексии. Волосы женщины были забраны в высокий хвост, сама она была одета в деловой костюм. Губы мягко очерчены помадой натурального цвета, без излишней вульгарности и вычурности. Парень тоже был одет в классическом стиле. Белоснежная рубашка, воротничок которой, казалось, захрустит от крахмала, если к нему прикоснуться, серый пиджак и модные серые джинсы, которые вроде бы несколько выбивались из общего стиля, но впечатления не портили. Скорее, наоборот придавали особое очарование. Внешне эти люди были полными противоположностями друг друга. Женщина – темноволосая, миниатюрная, смуглая. Её спутник напротив высокого роста, рыжеволосый, с минимальным количеством веснушек на переносице, которые издалека Алексия даже не заметила, настолько незначительными они были. Что могло связывать этих двоих, оставалось только догадываться. Невольно Алексия подмечала все, что происходит за соседним столиком. Отметила, как заботлив парень, как он внимательно слушает каждое слово своей собеседницы, как подносит зажигалку к её сигарете. В душе девушки поселилось мерзкое ощущение, будто она испачкалась в чужой грязи, узнав чужую постыдную тайну. Кем могли приходиться друг другу эти люди? Ответ на этот вопрос у Алексии родился единственный. Решила, что парень – альфонс, потому так старательно обхаживает свою спутницу, ведь живет он за её счет. Именно она обеспечивает ему красивую жизнь. Почувствовав на себе пристальный взгляд, парень обернулся и пристально посмотрел на девушку, одарившую его своим вниманием. Алексия хотела моментально отвернуться, но что-то заставило её не отводить взгляда. Парень взял со стола бокал с водой и отсалютовал Алексии. Она почувствовала, как во рту стало сухо, словно в пустыне; облизала вмиг пересохшие губы. К счастью, этого рыжеволосый тип уже не видел, все его внимание вновь сконцентрировалось на собеседнице. Алексия поднялась из-за стола. – Ты куда? – насторожилась Виктория. – Простите. Мне нужно ненадолго отлучиться, – пробормотала девушка и, подхватив сумку, направилась в сторону туалетных комнат. – Алекс... – начал мистер Кингстон. – Том, не дави на нее, – донесся до Алексии голос матери. – Ты же понимаешь, девочка потрясена. Не стоит торопить её. Пройдет время, она оправится, все поймет... К туалетной комнате Алексия почти бежала. Ей нужно было побыть одной. Привести расшалившиеся нервы в порядок. Закрыв дверь, девушка подошла к раковине. Прислонилась лбом к холодному стеклу и несколько минут так и стояла, ничего не делая. Открыла кран, набрала полную пригоршню воды и плеснула себе в лицо. Нужно было успокоиться. Постараться сохранить холодную голову и трезвый рассудок, не поддаваясь сиюминутным порывам. Да, мама выйдет замуж за мистера Кингстона. И что с того? Разве мир после этого перестанет существовать? Какая принципиальная разница в жизни до появления в ней от отчима и после? В любом случае, Алексии ничего не светило. Она не могла рассчитывать на взаимность, так что не стоит и расстраиваться. Оторвав кусок бумажного полотенца, девушка промокнула лицо. Закрыла кран и поторопилась вернуться в зал. Вот только планы её вероломно были нарушены одним рыжеволосым выскочкой, неизвестно по какой причине решившим последовать за ней. Покинув дамскую комнату, Алексия вышла в коридор и едва не врезалась в парня, еще недавно салютовавшего ей бокалом. Не говоря ни слова, он вздернул её за подбородок. Алексия вытаращила глаза от удивления, хотела возмутиться, но не смогла. Дар речи на время покинул девушку, не оставив о себе никакого напоминания. Парень тем временем внимательно рассмотрел свою собеседницу и произнес отстраненно: – Странно. Глаза сухие, а мне казалось, что ты обязательно расплачешься. – Какого черта?! – выпалила Алексия. – У тебя истерика? – Нет. У меня банальное любопытство. Знаешь, я не привыкла к подобному обращению. Мы незнакомы, так что впредь попрошу вести себя подобающим образом и не хватать девушек за подбородок без разрешения. – А с разрешением можно? Парень явно издевался над ней, и это было заметно с первого взгляда. – Что тебе нужно? – спросила Алексия, стараясь не показывать свой страх. – Ничего. Я просто думал, что ты плачешь. – И? – И пришел утешить. – Я в этом не нуждаюсь. – Точно? – Да! – И всё-таки возьми вот это. Парень достал из кармана платок, такой же белоснежный, как и рубашка, протянул его девушке. Алексия невольно протянула руку вперед, но тут же поспешила отдернуть её. Однако, парень, отличавшийся настойчивостью, успел ухватить её за запястье и вложил платок в руку Хейворт. – Зачем? – Мне кажется, у тебя глаза на мокром месте. Если, на самом деле, заплачешь, он тебе пригодится, – пожав плечами, ответил собеседник. Алексия с интересом посмотрела на него. Странный тип. С одной стороны, любопытно, чем может обернуться эта беседа. С другой – никак не получается унять дрожь, и сердце стучит учащенно. Кажется, он что-то замыслил. – Я не заплачу. – И все-таки оставь платок себе. Пусть будет чем-то, вроде сувенира на память. Уголки губ парня приподнялись в подобии улыбки. – А твоя... хм, девушка не обидится, что ты раздаешь подобные сувениры каждой встречной? Собеседник вскинул брови, демонстрируя непонимание. Потом морщинка, пролегавшая между бровей, разгладилась, и парень засмеялся. Алексия почувствовала себя не в своей тарелке, будто только что сказала феерическую глупость. – Девушка? Элизабет будет польщена, услышав, что кто-то принял её за мою девушку. – Она не твоя девушка? – Нет. Она ближе. Гораздо ближе. – Жена? – спросила Алексия первое, что пришло ей на ум. Парень вновь хохотнул. – Ты смешная, – заметил многозначительно. – А, может, просто глупая. Нет, она мне не жена. Не знаю, зачем посвящаю тебя в тайны своих семейных связей, но Элизабет – моя тётя. Ничего криминального, правда? – Вы совсем не похожи. – Зато я похож на своих родителей, – хмыкнул парень. – Этого достаточно. Знаешь, у меня тут родилась идея. Почему бы нам не поиграть в откровенность? Я рассказал о том, какие у меня отношения с Элизабет, а ты... Давай, ты поведаешь, что заставило тебя убежать из зала, и почему весь вечер ты просидела, как на иголках? Неприятная компания? Она сама не понимала, что заставило откровенничать с незнакомым человеком. Видимо, пресловутый эффект случайного попутчика, о котором Алексия так часто слышала, но с коим прежде не доводилось сталкиваться. Сейчас она вкусила все прелести откровенного разговора с человеком, которого видит, скорее всего, первый и последний раз в своей жизни. Слова вылетали изо рта одно за другим. Иногда девушке хотелось прикусить язык, но она продолжала выбалтывать все свои семейные тайны незнакомому парню, чей пристальный взгляд обещал надолго врезаться в память. Случайный собеседник оказался потрясающим слушателем. Он не перебивал, не старался вставить свои реплики, вообще ничего не говорил, только время от времени кивал, давая тем самым понять, что нить повествования его до сих пор увлекает. Дослушав импровизированную исповедь до конца, он достал из кармана сигареты, вытащил из пачки одну и закурил. Предложил Алексии, но она отрицательно покачала головой. – Не курю. – Умница, дочка, – усмехнулся парень. – Гадкое занятие, на самом деле. – Если самому не нравится, зачем куришь? – Эта привычка – память об одном человеке, – без лишних подробностей сказал Локруа. – Может, когда-нибудь брошу, но не сейчас. – Рассказывать о своей жизни он не собирался, потому поспешил перевести разговор в иное русло. – Теперь, когда ты выговорилась, я хочу задать тебе всего один вопрос. Вся суть твоей проблемы в том, что твоя мать выходит замуж? Или в том, что она выходит замуж за твоего учителя? – В том, что она выходит замуж за человека, которого люблю я. – Она об этом знает? А он? – Конечно, нет! – воскликнула Алексия. – Я не могу сказать об этом никому. – Совсем-совсем? – Совсем. – Надо же. А мне только что рассказала. – Ты – другое дело. – Да? И чем я отличаюсь от других? – Ты мне никто. – Тогда твое поведение еще глупее. Ты можешь рассказать о своей любви постороннему человеку, но не в силах признаться своим родным и близким? – Ты не понимаешь! – вспылила девушка. – Да, не понимаю, – согласился Патрик, затушив сигарету. – Не понимаю и не пойму. Подводя итог нашему разговору, могу сказать только одно. – И что же? – Ты – эгоистка и пустышка. Только и всего. Алексия застыла на месте с открытым ртом. Такой гневной отповеди она точно не ожидала. Признаться, рассчитывала на сочувствие. Думала, что парень попробует приободрить её, скажет несколько приятных слов, возможно, не имеющих под собой реальной основы, но прекрасно повышающих самооценку. Вместо этого добилась противоположного эффекта. Он уверенным тоном сказал, что встретил на своем пути очередную пустышку и эгоистку. Оставалось загадкой, чем он руководствовался в своем поступке. Действительно, хотел разозлить девушку или же просто использовал эффект шоковой терапии. В любом случае, успеха он достиг. Алексия вспыхнула, как белый фосфор на воздухе. – Как ты... – начала она. – Смею? Обыкновенно. Подумай сама. В мире столько несчастных людей. Кто-то в данный момент умирает от страшных болезней, не имея денег на лечение, кто-то голодает, кто-то попал в аварию и умер, а ты жалуешься на жизнь только потому, что чувствуешь себя недолюбленной. Глупости это все. И ты сама – незрелая личность, способная видеть лишь то, что лежит на поверхности. Не пробовала взглянуть на ситуацию с другой стороны и найти в ней положительные стороны? Представь себе, любовь – не самое главное в жизни человека. Многие успешно живут без нее, и ничего – счастливы. А ты начинаешь истерику на пустом месте. «Ах, я бедная и разнесчастная, пожалейте меня, пожалуйста». Честно говоря, это выглядит жалко. И ещё, ты уверена, что хочешь быть с этим человеком, о любви к которому сейчас говорила? Он намного старше тебя, это факт. И через десять лет разница между вами будет казаться пропастью. – Да что ты... – Понимаю? Всё. Я понимаю абсолютно всё, – едва ли не по слогам произнес Патрик. – Я вижу тебя насквозь. Смирись с этим, детка, и перестань витать в облаках. Впрочем, не смею тебе указывать. Хочешь страдать – страдай. Он развернулся, чтобы уйти, но Алексия не удержалась, схватила его за рукав. – Подожди, – протянула она. – То есть ты считаешь, что вправе вот так нагрубить мне и уйти восвояси, даже не извинившись? – Считаю, – кивнул он. На его губах мелькнула тень улыбки, но так же внезапно пропала. – Впрочем, да, я могу извиниться. – Хорошо, – улыбнулась Алексия. – Я жду. Ожидала Хейворт явно не того, что произошло в следующий момент. Не церемонясь особо, Локруа наклонился немного вперед и поцеловал её. Алексия попыталась возмутиться, но вместо слов у нее вырвалось лишь непонятное мычание. Девушка взмахнула в воздухе руками, не зная, что делать. То ли ударить наглеца, то ли расслабиться и получить удовольствие от этого поцелуя. Пока она раздумывала, проблема решилась сама собой. Патрик отстранился. – Это наглость! – вырвалось у Алексии. – Это не наглость, это поцелуй, – ответили ей, ухмыльнувшись ехидно. – И за это можно получить пощечину. – Поздно. Твое время вышло. – В каком смысле? – Когда хотят ударить, бьют сразу. Не предупреждая заранее. Ты упустила шанс меня ударить, так что давай расстанемся друзьями, не испортив прекрасный момент выяснением отношений. – Что ты о себе возомнил?! – рявкнула Хейворт, теряя терпение. – Странно, – протянул Патрик. – Сначала ты показалась мне милой девушкой, а сейчас я все больше убеждаюсь в том, что первое впечатление оказалось ошибочным. Злая, взбалмошная, истеричная девчонка, не способная дать достойный отпор. – Такое чувство, что, оскорбляя меня, ты удовольствие получаешь. – Не без этого, – признался Локруа. – Прости. Общение с тобой было забавным, но уже успело меня утомить. Потому я удаляюсь. – Подожди, – остановила его Алексия. – Что еще? – в его голосе появилось недовольство. – Я даже имени твоего не знаю. – Думаю, тебе и не нужно его знать. Все равно это была наша первая и последняя встреча. Лондон – город большой. Вероятность встретиться вновь – минимальна. Так что забудь меня, и не вздумай влюбляться. – Даже не собиралась этого делать, – прошипела Хейворт. – Хочу знать твое имя, чтобы при случае обходить десятой дорогой. – Вот, если еще раз встретимся, я тебе свое имя и назову, – ответил Патрик. – И ещё... Не будь так категорична. Сама не заметишь, как влюбишься, – добавил насмешливо. Наклонившись к уху Алексии, произнес еще несколько слов, от которых щеки девушки моментально покраснели. Неудивительно, учитывая обещание, прозвучавшее из уст Локруа. Оно было слишком откровенным, даже пошлым. – Никогда, – процедила Хейворт. – Посмотрим, – хмыкнул Локруа. Помахав девушке на прощание, он направился в сторону обеденного зала. Только сейчас Алексия осознала: все время, что они разговаривали, она судорожно сжимала в руках платок своего нового знакомого, словно боялась потерять. Первым желанием стало – выбросить кусочек ткани в корзину для мусора, но потом она пожалела этот сувенир и положила в сумку, забыв о нем до поры, до времени.