Записки одиноких сердец, или Дневник красной туфельки

После ужина они вновь остались наедине. Виктория ушла к себе, а Алексия в компании Патрика переместилась в гостиную. Девушка лежала на полу, подложив под голову подушку, болтала ногами в воздухе и смотрела на Патрика, сидевшего рядом. Они молчали, но почему-то молчание это не было гнетущим. Скорее, в нем чувствовалось лишь спокойствие и безмятежность момента, которые не хотелось разрушать словами и разнообразными придирками. О Кингстоне невозможно говорить спокойно, лишь на повышенных тонах. Этот урок Алексия усвоила на отлично, потому и не торопилась начинать допрос. На Патрика имя и фамилия учителя математики действовали, как красная тряпка на быка. Он злился и мог, находясь во власти эмоций, наговорить того, о чем в дальнейшем придется жалеть. Снова скандалить после только-только заключенного перемирия Алексия не планировала. Ей нравилась именно такая, размеренная, тихая жизнь, в которой нет места перепалкам и вечным придиркам. Ей хотелось взаимопонимания, и сейчас мечты совпадали с действительностью. Но всё-таки хотелось внести ясность в ситуацию, и Алексия решила действовать. Она осторожно прикоснулась к руке Патрика, провела пальцами по плечу, заставив его повернуться лицом, а не сидеть вполоборота. – Расскажи мне, – произнесла она спокойно, стараясь не выдать особой заинтересованности в информации. – О чём? – О сегодняшнем дне. Как он прошел? – Более или менее нормально. Правда, ближе к вечеру стал намного лучше. – Что в школе было? – Я учился, – усмехнулся Патрик и замолчал. Немного подумал и добавил: – А ещё я подрался с Кингстоном. Правда, сорвать урок не получилось. Всё произошло уже на перемене. Теперь молчала Алексия. Затаилась, как хищник перед смертоносным прыжком. Ещё немного, совсем чуть-чуть, и она прыгнет, выпустит когти. Жертве ничего не останется, кроме как сдаться на милость победительницы. – Почему сразу об этом не сказал? – поинтересовалась она, стараясь не переигрывать с эмоциями. – Потому что уверен, ты и так обо всё знаешь. Я прав? – Прав, – согласилась Алексия. – Мне Миранда рассказала. Ты злишься, что я не начала разговор с вопроса об этом? Тогда, днём. – Нет, не злюсь. – Правда? Она приподнялась на локте, чтобы заглянуть Патрику в глаза. Он улыбнулся. – Правда. Теперь я понимаю, чем ты руководствовалась в своих поступках, и на молчание не обижаюсь. К тому же, я большой мальчик, и мне нужно вести себя соответственно возрасту. Обижаться на тебя, когда мы только помирились – довольно глупо. – Расскажешь мне, что произошло? Алексия вновь откинулась на подушку, только теперь уже легла не на живот, а на спину. – Расскажу. * * * Начало дня не предвещало ничего сверхъестественного. За неделю Патрик привык к тому, что место в середине среднего ряда пустует, потому не удивился в этот раз. После того, как Алексия практически сбежала от него, поговорить с ней так и не удалось. Не оставляло ощущение, что это по его вине. Возможно, что-то сделал не так. Возможно, сказал. Алексия обиделась и поступила в типично-женской манере. Решила промолчать. А ему следовало обо всем догадываться самостоятельно. Первую пару дней пустая парта нервировала. Раз за разом Локруа набирал знакомый номер, но никто на его звонки отвечать не торопился. Все попытки поговорить оканчивались одинаково. Механический голос просил перезвонить позднее, когда абонент появится в сети. Абонент в сеть выходить не собирался. За всё время своего отсутствия Алексия и в интернет ни разу не вышла. Страницы её не обновлялись, внизу не горело сообщение о присутствии Хейворт в чате. Она намеренно уединялась, не желала общаться с окружающими. Три дня молчания натолкнули Патрика на мысль о визите. Но и тогда поговорить не удалось. Виктория Хейворт сказала, что дочь болеет и никого не хочет видеть. Локруа понимающе кивнул и ушел, хотя готов был об заклад биться, что видел в окне лицо больной. Девушка наблюдала за ним, но поговорить не захотела. В очередной раз сбежала от проблемы. В голову закрадывались мысли одна другой отвратительнее. И, что совсем неудивительно, они были связаны с именем Кингстона. С каждым днем мнительность Патрика всё больше давала себе знать. Семена сомнений, небрежно брошенные Томасом в приватном разговоре, начали всходить. «А вдруг, она, действительно, меня не любит? – задавался вопросом Локруа. – Быть может, просто использует, чтобы вызвать ревность у Кингстона. Да, его поступок не способствовал росту привлекательности в глазах Алексии, но женщины всегда были и остаются женщинами. Они могут простить что угодно, если любят...» Естественно, такой расклад Патрику не нравился, но других причин для разногласий просто не было. Теперь Локруа знал, каково находиться рядом с нелюбимым человеком. Ему даже представлять этого не нужно было. Прожив два месяца с Изабелл, он понял, что пребывание на одной территории с тем, кто тебе не очень-то дорог, то ещё испытание. Любовь – привычка, когда люди не расходятся лишь потому, что не хотят остаться в одиночестве, не понимая, что в подобных отношениях жить ещё сложнее, чем самостоятельно. Вдруг Алексия относится к нему так же, как он Изабелл относился? И бросить жаль, и рядом находиться – невыносимо. Локруа успокаивал себя тем, что Алексия не стала бы долго терпеть общество неприятного ей человека. Просто не смогла бы. У нее все эмоции без труда на лице прочитывались. Достаточно было внимательно присмотреться, и всё, как на ладони. Как могло случиться такое, что он что-то упустил? Нет, конечно, он заметил по дороге домой, что Алексия задумчива и несколько рассеянна. Она практически не слушала его вопросы, отвечала невпопад, несколько раз переспрашивала, прежде чем ответить. На прощание он поцеловал её в щеку, и в ответ получил отчужденный поцелуй. Хотелось удержать девушку рядом и спросить, что же происходит. Почему всё так, но он не стал задерживать Хейворт. Лишь проводил её взглядом, надеясь, что она обернется... Алексия не обернулась. Казалось, что ей даже общение с ним в тягость, потому она так бежит от него, старается поскорее избавиться от неприятного общества. С тяжелыми мыслями Патрик пошел домой. Он снова стал задумчивым. Как и в тот период, когда решался на разрыв отношений с Изабелл. В школе перемены в настроении Патрика не остались незамеченными. Самым проницательным, что удивительно, оказался не самый близкий друг и даже не приятель – Брент Клейтон. Другие одноклассники то ли, правда, ничего не замечали, то ли старательно делали вид, что не видят перемен, но интереса не проявляли. Лишь на тренировке один раз поинтересовались, что случилось, да и то в ином контексте. В баскетбольном клубе всех волновал лишь результат, а Патрик в тот день особыми успехами порадовать не мог. Отвлечься на спорт не получалось, мысли то и дело возвращались к Алексии, и, как итог, все его попытки забросить мяч в корзину оканчивались провалами. Патрик отделался отговоркой, что просто устал. Немного отдохнет, и снова станет лучшим из лучших. Правда, сам он был склонен ставить свои слова под сомнения. Для того чтобы вернуться в форму, ему нужно было разрешить проблемы личного характера и понять, что же произошло в отношениях с Алексией. Что их ждет? Мелкая размолвка или же окончательное расставание? О расставании думать было неприятно, но и такой вариант он тоже рассматривал. В конце концов, ничего удивительного в этом нет. Люди сходятся и расходятся. Они не связаны навеки, так что могут вновь избавиться от общества друг друга и пойти каждый своей дорогой. Во время одного из сеансов-размышлений к нему и подсел Брент. Локруа недоуменно изогнул бровь, без слов спрашивая, что Клейтону от него понадобилось. Они уже давно разрешили все противоречия. Поспорили обо всем, о чем только можно поспорить. Успели даже наорать друг на друга, но в итоге разошлись, не успев перейти к драке. Она в их отношениях точно была лишней, хватило и словесных придирок. Оба решили держать нейтралитет. Подружиться у них, однозначно, не получилось бы. Брент все ещё подозревал Патрика во всех смертных грехах, называл лицемером и не скрывал истинного отношения. Локруа тоже в друзья набиваться не собирался. Ему хватало общения с тем окружением, что у него было, и обзаводиться ещё одним приспешником не хотелось. Не принципиально, не вопрос чести. При необходимости они могли пожать друг другу руки, даже подобие дружбы изобразить, но на деле оба понимали, что это всё – показное. Тем удивительнее стало для Патрика это соседство. – Что? – спросил он, устав от молчания Клейтона. – Мне хочется спросить то же самое. – В каком смысле? – Что произошло? – С кем? – Патрик продолжал отвечать односложно, стараясь спровоцировать у Брента приступ гнева, только бы тот понял, что его здесь не ждут и будут очень благодарны, если он в самое ближайшее время уберется, как можно дальше. – У вас с Алексией. – С чего ты взял, что что-то произошло? – Я лишь предположил. Но по тому, как ты насторожился, понимаю, что попал в точку. У вас не всё гладко в отношениях, и потому ты сидишь здесь с таким видом, что хочется встряхнуть тебя и отхлестать по щекам, только бы снова вернулся тот циничный гад, которого все знают. – Не устаешь радовать меня новыми комплиментами, – усмехнулся Локруа. – Раньше я был исключительно лицемером, теперь дорос до циничного гада. Прогрессирую. – Так что с Алексией? – Как видишь, в школе она не появляется. – Локруа, – с нажимом повторил Брент. – Да, у нас не всё гладко, – произнес Патрик, бросив в сторону собеседника ещё один недовольный взгляд. Клейтон уже сотню точно таких же взглядов проигнорировал, потому и на сто первый никакого внимания не обратил. – И? – Что и? Ты спросил, я ответил. Больше тебе знать не нужно, а то нос вырастет как у Пиннокио и уши, как у слона. – С чего бы? – С того, что суешь его не в свои дела, и подслушиваешь всё, что тебя касается и не касается. – Видимо, всё очень печально, – не стал реагировать на слова Патрика Клейтон. – Очень, – кивнул Локруа. Он взял со стола тетрадь, открыл на первой попавшейся странице и решил сделать вид, что читает. Повторяет материал перед уроком. Все, кто мало-мальски знаком с этикетом, должны были по идее извиниться перед собеседником, пообещать – не отвлекать от важного дела и оставить ученика, тянущегося к знаниям в одиночестве, но Брент Клейтон особенности этикета, придуманные Патриком, не знал. Оттого продолжал сидеть на месте и смотрел на собеседника, ожидая дальнейшего, развернутого ответа на поставленный вопрос. – Что ещё? – вздохнул Патрик, захлопнув тетрадь. – Я недостаточно рассказал? Или тебе просто нравится действовать мне на нервы? – И то, и другое, – ухмыльнулся Брент, но тут же погасил улыбку. – Дело не в моей собственной заинтересованности, – продолжил, тяжело вздохнув. – Меня это не касается, и, как следствие, не волнует. А вот Миранда переживает. – Почему тогда сама не спросит? – удивился Локруа. – Мне казалось, что она девочка не робкого десятка. Если ей что-то нужно, она душу из человека вытрясет, но узнает. – Она, может, и вытрясла бы, но только та, из кого предполагается вытряхивать душу, в школе не появляется. – А у меня спросить? – Я у тебя и спрашиваю. Миранде почему-то неловко. Ну, она так сказала. Почему неловко – не знаю. – Ясно, – кивнул Локруа. – На самом деле, можешь успокоить свою девушку. Ничего особенного не произошло. И не думаю, что произойдёт. Максимум, что случится – наше расставание с Алексией. – Он посмотрел на собеседника и добавил недовольным тоном. – И нечего так ухмыляться. Я прекрасно знаю, что ты выбором Алексии недоволен и искренне веришь, что я – самое ужасное, что могло случиться в её жизни. – Разве я не прав? – Нет. – Неужели, действительно, любишь её? – Странный вопрос. Я же не спрашиваю, насколько сильны твои чувства к Миранде, и есть ли они вообще. – Можешь спросить, если хочешь. – Не хочу. Я вижу, что они есть. Насчет твоего вопроса... Да, я люблю Алексию. На самом деле люблю, но одной любви иногда недостаточно для счастья. – И в этом вся проблема? – удивился Брент. – Ну, знаешь ли... Локруа некоторое время смотрел на собеседника с недоумением, потом хохотнул. – Ты не о том думаешь. Дело в другом. – В чём же? – В наших отношениях есть непреодолимые обстоятельства. Точнее, наши отношения с этих обстоятельств и начались. Не факт, что у нас получится через них перешагнуть и пойти дальше. – Какие обстоятельства? – Непреодолимые, – повторил Патрик. Брент скрипнул зубами. – Я не о том спрашиваю. Мне нужно знать, что это за обстоятельства такие. – Извини, не могу тебе сказать. Это наше с Алексией личное дело. На секунду Брент задумался, потом поинтересовался: – Прежняя любовь Алексии? – Ты знаешь? – Просто предположил. – Таких совпадений не бывает. – Помнится, когда мы с ней пытались изображать пару, и я спросил, почему ей не попробовать очаровать тебя, Алексия ответила, что уже влюблена. И влюблена не в тебя. Я сейчас вспомнил этот разговор, вот и весь секрет. – Ясно, – кивнул Патрик. Мысленно он вздохнул с облегчением. Совсем не хотелось открывать тайну Алексии о былой, а, может, и ныне существующей любви к потенциальному отчиму. – Значит, всё дело в нём? – Да. Больше откровенности от Патрика Брент не дождался. Да и не стал допытываться. Полученных сведений ему хватило. К середине учебного дня настроение у Локруа основательно испортилось. Объяснение этому явлению находилось просто и легко: предстоял урок у Томаса Кингстона. Не первый за неделю, но, тем не менее... С тех пор, как они поговорили по душам, отношение Кингстона к Патрику стало ещё хуже, чем прежде. И это было заметно не только Патрику, но и всем окружающим. На урок Локруа шел, как на казнь, искренне желая Кингстону потеряться где-нибудь в школьных коридорах и пройти мимо кабинета. Не будет урока – не будет пристальных, уничтожающих взглядов и ехидных замечаний, не имеющих никакого отношения к теме урока, но неплохо бьющих в цель. По самолюбию Патрика. Правда, это уже на перемене, а не на уроке. Говорить подобные вещи во время занятий Кингстон не решился, чтобы не ставить под удар свою репутацию. Об их противостоянии знали лишь непосредственные участники: он, Алексия и Патрик. Увеличивать число осведомленных в планы Томаса Кингстона не входило. – Чего вы от меня хотите? – спросил Локруа, оставшись наедине с противником. – Ничего, – равнодушно ответил тот. – Тогда сформулирую свой вопрос иначе. Чего вы добиваетесь своими действиями? – Ты бросил мне вызов. Я его принял. – Нечестными методами играете, сэр, – усмехнулся Патрик. – Никто и не говорил, что все будет по-честному. – Как жаль! А я рассчитывал... Тогда он не стал слушать ответ собеседника. В очередной раз предпочел повернуться спиной, оставив многие вопросы без ответа. Да и не было гарантии, что Кингстон станет с ним откровенничать. Томас дал понять, что согласился на войну, и потому имеет полное право вмешиваться в жизнь Патрика, стараясь его задеть, чтобы вызвать ответную реакцию. Локруа стойко продержался неделю, стараясь пропускать замечания мимо ушей. Кингстона это молчание не удовлетворяло, лишь сильнее злило. Ему хотелось выставить Патрика в неприглядном свете, но почему-то попытки одна за другой проваливались. В отличие от Алексии, Локруа не вспыхивал от одной искры и не ввязывался в скандал. Он молчал, подмечая слабости противника, чтобы в дальнейшем нанести ответный удар. На губах его неизменно играла насмешливая улыбка, и это злило сильнее всего. Он улыбался, радовался жизни, не замечал соперника. Словно того, на самом деле, нет, и никогда не было. Локруа не считался с Кингстоном, оценивал уровень того ниже плинтуса при том, что сам в этой жизни ничего не добился и потому следовало немного поумерить уровень самовлюбленности. Именно такого мнения неизменно придерживался Томас. Мальчишка и раньше его раздражал, теперь ненависть достигла кульминации, а на спад идти не желала. Казалось, расти уже некуда, а все равно с каждым днем она прибавляла несколько пунктов. Алексия в школе не появлялась, но это Кингстона не огорчало. У него не было потребности в обществе несостоявшейся падчерицы. Не хотелось видеть её, ловить каждое движение или жест. Нет, ничего подобного. Романтическая мишура, а, по сути, самая обыкновенная фальшь, Кингстону не пришлись по вкусу. У него было время подумать обо всём. Он подумал и пришел к выводу, что в обществе Алексии не нуждается. Она никогда ему не нравилась особо, она и сейчас не нравится. Лишь вызывает какие-то странные мысли в сознании. В присутствии девчонки он ведет себя, как маленький ребенок, которому хочется получить заветную игрушку, а родители не желают её покупать. Пытаются увести чадо из отдела игрушек, а оно упирается, топает ногами, кричит и грозится вот-вот устроить истерику. Вот также вел себя он. Алексии в этой постановке отводилась роль игрушки. И не было в словах Кингстона ни слова правды. Он никогда эту девушку не любил. Ему просто хотелось развлечься таким нехитрым способом. Сломать жизнь человеку, которого ненавидишь больше всего на свете... Разве может быть что-то слаще и привлекательнее подобной перспективы? Вряд ли. Томас точно иных вариантов не видел. Ему хотелось видеть Алексию растоптанной и уничтоженной. Локруа доставалось за компанию. Если он с Хейворт, то против Кингстона. Такой он сделал выбор, и менять что-то поздно. Ненависть к защитнику девчонки уже не просто зародилась, она выросла до огромных высот. Подобное чувство невозможно перечеркнуть одним росчерком пера. Томас понимал это прекрасно, а потому готов был уничтожить обоих. Он видел, как зависима Алексия от своей любви. Как тяжело далось ей это чувство, а потому хотелось сделать так, чтобы у Патрика взаимности не осталось. Пусть Локруа разочаруется в девушке и поймет, что она – дешевка, каких множество. Теперь всё встало на свои места. Кингстон окончательно разобрался в своих мыслях, распутал клубок противоречий. В его чувствах есть лишь некая зависть к чужому счастью. Его хочется разрушить, тем самым, заставив Алексию впасть в отчаяние. Почему? Потому что с самого начала она вызывала у него отторжение, и сейчас стала отвратительна до предела. В его чувствах нет двойного дна, только эгоистичное желание подставить тех, кто ему неприятен. Эта мысль стала чем-то вроде наваждения. Превратилось в навязчивую идею, от которой не так просто избавиться. Честно говоря, Кингстон и не пытался избавляться от нее. Ему нравилось смотреть на мышиную возню противников, на слабость Алексии, её неуверенность. Выяснить, какие чувства она испытывает к Локруа, не составило труда. Это и так было очевидно. Влюблена без памяти, готова бежать к тому, – только пальцем помани, хотя до появления Патрика строила из себя недотрогу. Хотела показаться лучше, чем есть на самом деле. И кого только пыталась обмануть? Ведь одного взгляда достаточно, чтобы понять, что девчонка обычная. Примитивная серость, которая слишком много о себе мнит, только что корону на голове не носит. Ни разу не появилось сомнений у Кингстона, что образ Алексии, придуманный им самим, разительно отличается от Алексии настоящей. Он сам придумал себе этот образ. Образ и возненавидел всей душой. * * * – История о выходке с мелом – правда? – Ты и о ней знаешь? – Конечно. – Не сомневаюсь, что Миранда не смогла промолчать. Она всегда много болтает, – фыркнул Патрик. – А ты не рассказал бы мне об этом? – Рассказал бы, просто немного позже. – Из-за чего вы всё-таки подрались? Не поверю, что причиной стала надпись. Он пропустил мимо ушей твои оскорбления и достаточно наглую выходку в кабинете... – Тогда у нас не было свидетелей. – Я не в счёт? – Ты – непосредственный участник событий. А они все – посторонние люди. – Он первый начал, – возразила Алексия. – Когда начал допытываться о происхождении подарка. Тогда в классе тоже было достаточно свидетелей, но он их не стеснялся. – Его логику невозможно понять. – Вероятно, потому, что логики в его действиях нет. – С этим я могу поспорить. Все его действия более чем продуманны. Временами ему недостает выдержки. Хочется, как можно скорее, получить результат, в итоге – он торопится и раскрывает все свои карты до того, как противник отвернется. – Хочешь сказать, что все его действия просчитал на шаг вперёд? – Что-то вроде того, – усмехнулся Локруа. – Нет, я не могу сказать, что ждал именно таких действий. Всё же я не обладаю паранормальными способностями, чтобы предугадывать действия своих противников. Я знал, что в покое меня не оставят, будут провоцировать на скандал, и в итоге своего добьются. Просто не знал точных сроков. В целом, действия Кингстона довольно предсказуемы. Он не мог наступить на горло собственной песне, закрыть глаза и сделать вид, что ничего не произошло. Это был бы не он, а кто-то другой. В великодушие данного человека я не верю. Могу я задать тебе ответный вопрос? – Ждала ли я чего-то подобного с его стороны? Да, ждала. Я тоже не верю в его великодушие. Патрик засмеялся. – Что опять не так? – нахмурилась Хейворт. – Сама вопрос задала, сама и ответила. Мне даже слова сказать не дала. На самом деле, я хотел спросить о другом. Что ты думаешь о его признаниях? Они правдивы? – Очередная проверка? – прищурилась девушка. – Нет. Банальный интерес. – У тебя слишком проникновенный взгляд. Не верю, что это простое любопытство. Тем не менее, отвечу. Не думаю, что его признания имеют что-то общее с реальностью. Почему ты вообще об этом спрашиваешь? Тебе известно то, чего не знаю я? Локруа кивнул. – Мне известно многое. * * * – Локруа, останься! – прозвучал властный голос Кингстона. Уже почти все ученики разбрелись, и в классе осталось мало человек. Патрик не торопился покидать помещение. Он знал наверняка, что очередную выходку ему не простят. Это было публичное унижение, которое Томас Кингстон не смог опровергнуть. Дар речи на время его покинул и не торопился возвращаться. Стоя у доски, Локруа с удовольствием наблюдал за реакцией учителя. С лица Кингстона на время сошли все краски, он побелел, как полотно, не в силах произнести хоть что-то в своё оправдание. Да и что он мог сказать? Попытка оправдаться, скорее всего, не удалась бы. Томас запутался ещё сильнее, усилив подозрения школьников, чьё перешептывание и так превратилось в назойливый гул, стоявший в ушах. Класс напоминал перевозбужденный улей, и пришлось приложить немало усилий, чтобы всех успокоить. Впрочем, спокойствие, воцарившееся в классе, было явлением временным. И Патрик, и Томас понимали прекрасно, что, как только прозвенит звонок, обсуждение возобновится с новой силой, позже слухи поползут по всей школе. Заткнуть всем рты не удастся при всём желании. И одному из них это, конечно, на руку. – У вас разговор ко мне, мистер Кингстон? – довольно дружелюбно поинтересовался Патрик. Ему нравилось играть на нервах учителя, и он безошибочно определил слабое место Кингстона. Когда другим хорошо – ему плохо. Потому-то и старался выглядеть, как можно беззаботнее, как бабочка, не знающая забот и порхающая с цветка на цветок. – Да, – ответил тот, плохо скрывая раздражение. Его бесил не только Патрик, но и все остальные школьники, путавшиеся под ногами. А были в классе те, кто, почувствовав, что в воздухе запахло грозой, собирались неторопливо, желая стать свидетелями разговора между обвинителем и обвиняемым. Все ждали сенсации. Находились в предвкушении скандала. Большинству хотелось покопаться в чужом грязном белье, узнать, как можно больше, грязных подробностей. Ничего не поделать. Так уж устроен человек, что сплетни из чужой жизни вызывают у него колоссальный интерес, в то время как свои собственные скелеты, обитающие в шкафу, тщательнейшим образом скрываются. Одноклассники Патрика целиком и полностью подтверждали эту статистику, пытаясь сунуть нос в чужие тайны. – И поговорить нам нужно наедине, – добавил с нажимом, чтобы окружающие поняли – пора выметаться. Стоило только хлопнуть двери в последний раз, как события приняли иной оборот. От приторно-сладкой беседы не осталось и следа. Трудно было поверить, что всего минуту назад этот человек держал свои эмоции под контролем, не позволяя себе лишних движений. Сейчас он, как с цепи сорвался и готов был перегрызть противнику горло. Правда, противник лишь притворялся безропотной жертвой, стараясь усыпить бдительность, а после ударить исподтишка. Подло, но эффективно. Сильнее всего раздражало Кингстона спокойствие оппонента, а Патрик был на удивление спокоен. Даже бровью не повел, продолжая вести себя, как победитель. Он ещё не вступил в сражение, но уже был уверен в своей победе на сто процентов. Когда его схватили за ворот пиджака и отшвырнули к доске, он не произнес ни слова. Да и к чему слова, если его презрительная ухмылка говорит намного больше? Он не сдается, он не проиграет, потому что уверен на двести процентов в своей победе. – Как мило с вашей стороны, мистер Кингстон? Слов уже недостаточно? – с усмешкой произнес Патрик. – Что ты себе позволяешь? – прошипел Томас, не отпуская ворот, а лишь сильнее сжимая его в кулаке. – Не понимаю, о чём вы. – Ты всё прекрасно понимаешь. Кингстон чеканил каждое слово. Видимо, хотел произвести впечатление и запугать Патрика, но тот продолжал играть роль местного клоуна, которому море по колено. Любая неприятность – ещё один повод посмеяться. – Увы! – Локруа развел руками. – Я не в курсе того, что могло вас так разозлить. И, кроме того... – он деликатно кашлянул. – Вы нарушаете границы, допустимые этикетом. Уберите свои руки. Ваши поступки, по меньшей мере, неприличны. Кингстон скривился так, словно глотнул неразбавленного уксуса, но руки всё-таки разжал. Патрик тут же всё свое внимание обратил в сторону одежды, словно собеседник его был пустым местом. – Зачем ты написал это? – Зачем вы оскорбляли меня? Если бы вы не пытались выставить меня посмешищем перед всеми, я не отплатил бы вам той же монетой. Так что винить, кроме себя, некого. Понимаете, мистер Кингстон? – Око за око? – Именно, – с достоинством ответил Локруа. Томас не стал это никак комментировать, только усмехнулся раз, два... И захохотал, как ненормальный. Патрик наблюдал за происходящим без особого интереса, скептически приподняв бровь. – С вами всё хорошо, мистер Кингстон? – Скажи мне, Локруа... А почему ты так её защищаешь? – Алексию? Кингстон кивнул. – Сами не догадываетесь? – Догадываюсь, но не понимаю тебя. Разве эта девчонка стоит чего-то? На мой взгляд, она дешевка, которая не умеет объективно оценивать свои способности. Считает, что быть рядом с ней – счастье для любого мужчины, и именно она выбирает, а не её выбирают. Никогда не замечал ничего подобного? – Зачем вы говорите мне об этом? Считаете, что открываете мне глаза на правду? В таком случае, вы заблуждаетесь. Я знаю об Алексии больше вашего. – И? – Ничего, – пожал плечами Патрик. – Я не буду пытаться переубеждать вас, потому как понимаю: каждый из нас всё равно останется при своем мнении... * * * – Насколько я понимаю, разговор у вас шел не на повышенных тонах. Так почему он потом в драку вылился? – удивилась Алексия. – Всегда бывают обстоятельства, которые способны изменить настроение обоих участников спора. В данном случае, достаточно было одного слова. – Страшно подумать, что это за слово. – Вот и не думай, – хмыкнул Патрик. – Подозреваю, что ты уже догадалась обо всём. – Разумеется, он меня оскорбил, а ты не придумал ничего лучше, чем ввязаться в драку. – Ну, да, – кивнул Локруа. – Так всё и было. – И на какой результат ты рассчитывал? – Ну... – Локруа, не тяни кота за хвост. Я хочу знать, чем всё закончилось. – Увольнением. – Что? – Хейворт приоткрыла рот и удивленно посмотрела на Патрика. – Его уволили? Правда, уволили? – Скажем так, он написал заявление по собственному желанию. – Неожиданный поворот, – пробормотала девушка. – Но это не отменяет того факта, что новость потрясающая. Если, конечно, это не твоя глупая шутка. – Не шутка, – покачал головой Локруа. – Даже в мыслях не было шутить подобным образом. * * * Они сидели в кабинете директора и старались не смотреть друг на друга. Патрик активно вживался в роль пострадавшей стороны, поэтому большую часть времени смотрел в пол, словно ему было стыдно за своё поведение. Выбирая между ипостасями охотника и жертвы, он остановился на втором, и теперь с блеском справлялся с поставленной задачей. Кингстон правила игры знал, потому прикидываться второй жертвой не стал, понимая, что при любом раскладе останется в проигрыше. Потому-то и решил применить тактику нападения, провозглашенного лучшей защитой на все времена. Он смотрел на директрису с вызовом, но она этих взглядов не замечала. Смотрела прямо перед собой и говорила совершенно обезличенным тоном. Однако Локруа сразу понял, что это особая тактика. На самом деле, директриса человек жесткий, возможно, даже жестокий, потому всё на своих местах не оставит. Женщина старательно поддерживала образ железной леди, даже во внешнем виде не позволяла она себе никаких вольностей. Идеальная укладка – пучок, закрепленный шпильками, строгий костюм и никаких украшений, кроме тонкого ободка обручального кольца. Ни сережек, ни браслета, ни даже самого простого кулона. Невольно Патрик сравнивал директрису со своей матерью, та тоже питала страсть к строгим костюмам, но вместе с тем и аксессуарами не брезговала. Она их любила, а потому могла потратить немало времени, подбирая себе шляпку или перчатки. Размышляя о матери, Патрик старался отвлечься от того, что происходило в кабинете. Лицо у него было задумчивым и со стороны казалось, что он испытывает муки совести за свои поступки, но на деле ничего такого не было. Он как будто наблюдал за происходящим со стороны, а не был непосредственным участником событий. Из общего контекста он выделял лишь отдельные моменты. Ситуация форс-мажорная. Репутация школы, которая сейчас под угрозой, а допустить такое невозможно. И замять ситуацию не получится, при всём желании. Закрыть глаза на проступки персонала невозможно. Как бы прекрасны не были преподавательские качества, в коллективе подобный человек не задержится. Фактически, госпожа директор указывала Томасу Кингстону на дверь. – Я не могу вас уволить, ведь в данном случае придётся обнародовать причину увольнения, а это нанесет удар по репутации нашей школы. Вы же понимаете, что это совсем не то, чего я хочу? – Понимаю, – согласился Кингстон. – В таком случае, для вас не станут откровением мои следующие слова. Не могу сказать, что это приказ. Скорее, просьба с моей стороны, которая... – Тем не менее, не подлежит обсуждению и обязательна для выполнения? – Именно так. – И чего же вы от меня хотите? – Думаю, вы сами уже догадались, мистер Кингстон. Я хочу, чтобы вы написали заявление по собственному желанию. – И кого же вы найдете на замену? Женщина посерьезнела. – Не скрою, ваше увольнение приносит некие неудобства, но, когда речь идёт о вопросе престижа, которым противопоставлена такая мелочь, я, не задумываясь, выберу первое. И это не подлежит обсуждению. Понимаете, мистер Кингстон? – Понимаю, – вновь кивнул он. – В таком случае, к концу учебного дня я хочу увидеть на своем рабочем столе ваше заявление. – Хорошо, – не стал возражать Томас. – К концу дня вы получите требуемое. А сейчас я могу идти? – Да, конечно, – не стала задерживать его директриса. – Сейчас, насколько мне известно, у вас занятия. Экстренно подобрать вам замену я не могу, так что сделайте доброе дело, проведите урок. Кингстон поднялся из-за стола, и, не произнося больше ни слова, направился к двери. Патрик проводил его взглядом, думая, что соперник, наверняка, взгляд этот почувствует, но не обернется. И оказался прав на сто процентов. Томас чувствовал на себе пристальный взгляд, но отвечать на него не стал. Зачем? Он не видел ответа на этот вопрос, да, в общем-то, и не нуждался в нем. – Мне тоже можно идти? – подал голос Патрик. – Нет, Локруа. С вами я хочу поговорить. – Почему? Теперь, когда они остались тет-а-тет, Патрик перестал примерять на себя образ затравленной жертвы и позволил себе посмотреть на собеседницу. Она молчала, внимательно разглядывая ученика своей школы. – Вы думаете, что это я во всем виноват? – Естественно, я так не думаю, – всё тем же вкрадчивым тоном произнесла женщина. – Я прекрасно знаю, что драки на пустом месте не возникают, да и, в принципе, её всегда провоцируют двое, но в этом случае, инициатива мистера Кингстона наказуема. – И? – растерянно пробормотал Патрик. Он не знал, что сказать. Растерялся, не понимая, к чему идет разговор, а разговор приобретал неожиданное направление. Признаться, с самого начала Локруа рассчитывал, как можно быстрее выбраться из кабинета директора, чтобы не чувствовать себя зверем, загнанным в ловушку, вздохнуть полной грудью и расслабиться. Но вместо этого он почему-то напрягался ещё сильнее. Как бы банально это не звучало, виной тому оказались непредвиденные обстоятельства. – Расскажи, что произошло, на самом деле? – Но вы же слышали... – Я не верю тому, что вы подрались просто так, практически на пустом месте. – Ну, действительно, были нюансы... – И что это за нюансы. – Я не могу вам этого рассказать. – Почему же? – Понимаете, это очень личное. И касается только меня. Я бы поведал вам обо всём, но при других обстоятельствах. – Получается, всё ещё серьёзнее, чем я думала? – Да, это очень серьёзно, но я полагаю, что в этой ситуации лучше разбираться мне, а не посторонним людям. – Хорошо, – согласно кивнула женщина. – Я поняла. В таком случае, ты тоже можешь идти. Но, если передумаешь... – Нет, я не передумаю, – отозвался Локруа. – Что ж, поступай, как знаешь, – впервые за время их разговора директриса улыбнулась. Патрик только кивнул согласно, подхватил свою школьную сумку и вышел из кабинета. Разговор с директрисой получился более, чем странный. * * * – Он, правда, оказался таким... немного размытым? Или ты чего-то не договариваешь? – Да нет, – пожал плечами Патрик. – Всё именно так. – И ты до сих пор не знаешь, почему всё так? – Догадаться довольно просто. Наверное, причина кроется или в моей тёте, или в моих родителях. У тёти множество знакомых, которые обнаруживаются в самых неожиданных местах, а родители обладают некой властью. Я не хвастаю, ни в коем случае. Просто строю логическую цепочку. – Ты не знаешь, знакома ли твоя тётя лично с директрисой? Как такое может быть? – У Лиз столько знакомых, что на втором десятке я теряюсь. Никогда не горел желанием узнавать, есть ли среди них директриса нашей школы. – Тем не менее... – Я обязательно спрошу у нее, когда будет возможность. Но, думаю, это произойдёт не сегодня. – Ты останешься ночевать у нас? – Ты этому не рада? – Рада, конечно, – улыбнулась Алексия. – Давай ещё о чём-нибудь поболтаем? Мы не виделись всего неделю, но, кажется, что наша разлука длилась намного дольше. – Давай поболтаем, – легко согласился Патрик. – Хочешь, я расскажу тебе сказку? – Сказку? – удивилась Хейворт. – Правда? – Да. – И что за сказка? – Импровизация. Буду сочинять прямо сейчас. – Я вся внимание. – Итак, сказка. Жила-была на свете принцесса по имени Недотрога...