Постельная сцена

Заваривать чай в сонной полутьме чужой кухни было странно. Неловкие спросонья пальцы зябли, металлический чайник тускло поблескивал при неярком свете, за окном чернела городская тьма окраин – в неё кутался спящий квартал неуклюжих многоэтажек с одинокими проблесками желтых уличных фонарей. Свет, отраженный в нетронутом синеватом снегу, пестрел яркими заплатками внизу. Звуки, такие отчётливые в ночной тишине: шум воды из блестящего смесителя, из-под которого всегда много смешных пузырьков, стук крышки, щелчок кнопки, шум медленно прогревающейся воды. Сашка побродил босиком по кухонному полу, чувствуя пятками бодрящий холод кафельных плит, забрался на высокий табурет и, подперев подбородок кулаком, принялся из-под ресниц наблюдать, как рядом с чайником стремительно запотевает окно, мягко съедая туманной пеленой его растерянное отражение. Чайник закипел, но вставать не хотелось. Сашка проследил, как медленно растаял на ледяном стекле конденсат, снова проявляя картинку ночного города. В голове все это время было удивительно, почти блаженно пусто, и хотя было ясно, что скоро эта анестезия кончится, и его захлестнет потоком непрошенных размышлений, сейчас он вслушивался в тишину квартиры и себя самого и ощущал глубинный покой. Наверняка он еще пожалеет о сделанном, наверняка он совершит еще какую-нибудь невероятную глупость – возненавидит себя за такой поступок, несмотря на то, что с Олей у них давно были открытые отношения без обязательств, чем она иногда пользовалась, а он до этого никогда; или еще хуже, привяжется к Леониду и будет страдать; пустится во все тяжкие, чтобы определиться с собственной сексуальностью – или что угодно еще. Но больше всего, конечно, Сашка боялся самого предсказуемого и крайне мелодраматичного исхода, в котором этот эксперимент на одну ночь обернется для него разбитым сердцем, пусть ему и сразу ничего не обещали. Ждал этого просто потому, что теперь теперь ему показали, и он знал, как может ощущаться чужое внимание, чужое искреннее тепло, чужая жажда, направленная на него, когда в мире на короткие минуты не остается ничего, кроме второго человека. И не так важен был пол человека, возраст - что угодно - как было важно желание открыться, и именно про это тогда говорил Леонид, обещая показать то, чего Сашке так не хватало в его смешных представлениях об устройстве мира. Сашка зябко поежился, неожиданно ощутив спиной тяжелый взгляд где-то между лопаток. Коротко оглянулся, просто чтобы удостовериться, и снова опустил подбородок на руку. Хотелось передернуть плечами, попытаться сбросить этот почти осязаемый взгляд; хотелось неловко прокашляться и пошутить как-нибудь, лишь бы установить своеобразный нулевой километр, понять, где они с этим человеком находятся теперь и как себя вести; хотелось, чтобы Леонид сам подошел и протянул к нему свои горячие ладони, коснулся спины, проследил пальцами края лопаток, плавный изгиб позвоночника, чтобы зарылся пальцами в волосы, проходя мимо. Хотелось из каких-то отвратительно сентиментальных порывов, которые Сашку пугали до чертиков. Он неуверенно поднялся из-за стола, неловко спустил ноги с табурета на неизменно отрезвляюще-прохладный пол и все под тем же ощутимым взглядом пересек кухню, чтобы налить себе кофе, совсем позабыв о желании заварить чаю. Сгорая от неловкости, поискал кофе в стенных шкафчиках, потом заглянул в сахарницу за парой кубиков. Всё так же сосредоточенно отнес полную кружку за стол и принялся слегка подрагивающей в руке ложечкой размешивать кофе. Стараясь не думать слишком много о том, как себя вести, он отчаянно вслушивался в её размеренный стук, вдыхал запах глубоко-глубоко, надеясь очнуться от наваждения. Если честно, помогало гораздо хуже, чем в каком-нибудь паршивом романе. Теперь он сидел так, что видел созерцающего его хозяина дома, но на лицо Леонида падала непроглядная тень от дверного косяка, не давая толком прочесть ничего. Тревожно было так, что мир вокруг казался ватным, звенящим, и он липкими ледяными пальцами хватал за виски. И сколько не уговаривал себя Сашка, сколько не говорил, что это всё - нормально, что нельзя ничего не чувствовать к человеку, который стал для тебя чем-то совершенно новым и позволил увидеть себя совсем другим, что это пройдет, до конца успокоиться все равно не выходило. Наконец Леониду надоело смотреть на него из тьмы коридора, и он прошел вглубь кухоньки. Прошел мимо, на секунду задержавшись, наклонился и коротко прижался губами к выпирающему Сашкиному шейному позвонку, словно это было совершенно естественно, а через пару секунд уже весело и уверенно зазвенел чашками. Сашка почувствовал, как напрягся, окончательно не зная, как реагировать, что думать, о чём говорить, как теперь вообще ему... - Да выдохни уже. Теперь-то чего стесняться, - развеселился тот, короткой фразой разбивая наконец это ужасное оцепенение, снизошедшее на Сашку. А ему казалось, что из этого хрустального гроба выхода было не отыскать. - Я не стесняюсь, - из одного только упрямства возразил он. - Может, тогда в глаза мне взглянешь? – спросил тот, усаживаясь напротив. Сашка не выдержал и тоже хмыкнул, уже гораздо искреннее. Всё-таки не заметить иронии всей ситуации он не мог, пусть и с трудом выходило взять себя в руки и расслабиться. Он решительно обхватил кружку пальцами, подался вперед, почти перегибаясь через стол и посмотрел с вызовом: - Я просто знаете ли не каждый день сплю с малознакомыми мужчинами, поэтому плохо знаком с последующим этикетом. Тот совсем не обиделся, только приподнял бровь, мол, ну-ну, веселишься, значит? Потом добавил мягко только: - Знаешь ли. - Что?.. – не понял отчаянно храбрившийся Сашка. - Никаких “знаете ли”. Оказывается, когда ты мне выкаешь после всего, что было, это еще хуже. Сашка задумчиво кивнул. Ему всегда было чертовски тяжело ломать этот барьер при переходе на ты, но выкать теперь действительно казалось еще более нелепым. Вообще Леонид был пугающе мягок с ним, усмехался сейчас совсем уж беззлобно - небо и земля по сравнению с их первыми разговорами. С одной стороны это не могло не настораживать, но Сашка вместо этого чувствовал иррациональную благодарность - его явно пытались не спугнуть, не задеть, не отравить ему ни единой минуты, на которые он решился с таким трудом. Не просто ради того изначального уговора, но словно его еще и уважали - по крайней мере, словно над ним не смеялись снисходительно. Сашка рассеянно скользил взглядом по кухне, то и дело принимаясь вглядываться в тьму за окном, потом случайно задержался взглядом на крупных ладонях и с изумлением понял, что умудрился до этого ни разу не обратить внимания на то, как они выглядят. До этого, сейчас понял он, на Леониде обычно были вещи с длинным рукавом, и он почти всегда сжимал ладони или прятал руки в карманы. Сашка недоумевал, если честно, как умудрился проглядеть неровную сеть белесых пятен на коже, похожих на рябь солнечного света, прошедшего через густую листву. Она расползалась по ладоням, запястьям, фалангам пальцев, не бросаясь в глаза, но отчетливая. Страшно хотелось спросить, откуда шрамы. Но Леонид проследил его настойчивый взгляд, коротким недовольным жестом растер запястья, словно желая стряхнуть чужое внимание, и убрал руки со стола. Молчание налилось, словно грозовая туча с серым тяжёлым брюхом. Сашке казалось, что надо срочно надорвать тонкую пленку этой тишины, пока она окончательно не схватилась, вспороть набухшее грозовое брюхо, чтобы дать разрешиться этому гневу, но сразу все слова казались страшно искусственными, неуместными, словно полые пластиковые кубики, которые в детстве не хотели складываться в башенку. Когда, наконец, Сашке окончательно надоело разглядывать спокойную чернильно-черную кофейную гладь, в которой смутно проблескивало его отражение, он неуверенно откашлялся и негромко спросил: - А почему вы… ты вообще мне это всё предложил? – в мерной тишине спящей квартиры собственный голос все равно показался кощунственно громким. И обращение царапало что-то внутри, задевало, оставляя ощущение глубокой неправильности, которого не было, когда он исступленно просил о чем-то в лихорадке возбуждения. Леонид скользнул по его лицу задумчивым взглядом, неспешно отпил из своей тяжелой кружки, прежде чем так же тихо ответить: - Мне казалось, я еще тогда всё объяснил. - Вроде как, - согласился Сашка. - Помню, - кивнул он, - и что мне наука, и… тебе развлечение. Но, если честно, мне кажется, что это всё было так, шелуха, лишние причины, что было что-то ещё, что вообще дало задуматься о подобной возможности. Да и не верю, чтобы тебе – да не удалось затащить кого-нибудь в постель гораздо менее затейливым способом. - Я рад, что ты так высоко ценишь мои таланты, - улыбнулся тот короткой, не слишком-то счастливой улыбкой, от которой не то что не возникло чувства, будто по этому лицу пробежалось солнце, наоборот – словно еще потемнело, потяжелело небо. – И что такие простые и низменные причины кажутся тебе недостаточными. Но иногда с мотивацией всё достаточно тривиально, уж извини, мы же не книжные герои. - Я серьезно спрашиваю, - заупрямился Сашка. Ему хотелось оставить как можно меньше белых пятен, раз уж вся история с откровенной неотвратимостью двигалась к собственному завершению. – Почему я, почему именно так? Как я вообще на это согласился, как ты меня уговорил? Ты же ведь явно не стал бы предлагать, считая затею бесперспективной. С чего ты вообще взял, что я могу на такое согласиться? Сашка чувствовал, что задает слишком много вопросов, но смолчать никак не выходило. Да и молчание пугало почему-то сильнее. - А знаешь, - вдруг по-настоящему усмехнулся тот, совершенно не рассердившись. – Я тебе объясню, пожалуй, а то ты себе небось напридумываешь сам бог весть чего. На самом деле, ответ на поверхности. Я же тебя читал. - И? – не понял Сашка, даже моргнул от неожиданности, не уловив перехода. – У меня же там как раз всё насквозь… нормально. - Нормальное-нормальное, - согласился Леонид почти ласково, словно уговаривал душевнобольного. – Очень гетеросексуальное и гетеронормативное. Только… не знаю, как лучше сформулировать. Ты через текст показался мне человеком, отчаянно делающим вид, что тебя страшно интересуют женщины. Я таких в жизни видел много раз. Смотрят на противоположный пол, друг с другом старательно обсуждают, интересуются вроде бы, а потом отвлекутся, и тут же видно, как намертво прикипает их взгляд к мужской фигуре, автоматически прослеживает её целиком, ловит каждое движение, когда они думают о чём-то постороннем. Потому что подсознание не обманешь. Сашка лихорадочно вспоминал, как сам смотрел всегда на людей. Как автоматически проходился его взгляд по любому мужчине и как неожиданно легко получалось смотреть девушкам в глаза, а не на грудь. Не смотреть на мужчин, кстати, особо не выходило. Да господи, осознал Сашка, он и сейчас то и дело окидывал взглядом плечи, руки, жилистую шею сидящего напротив Леонида – словом, всё, что не было скрыто столешницей. Хотелось закрыть лицо руками и обреченно застонать, оплакивая собственную внезапно открывшуюся внутреннюю слепоту. - Ого, - слегка наигранно протянул он наконец. - И что же там такое меня выдало в тексте? - Ты… как бы это сформулировать?.. Ты не смотришь на женщин. Даже когда она у тебя в самом сердце текста, её там почти нет, ты с отчаянной радостью кидаешься писать любого мужского персонажа, прошедшего рядом. И их всех ты… оцениваешь, что ли. И пишешь с большим энтузиазмом, даже если он не красавец, а героиню описываешь чисто механически, очень аналитично – и это при том, что твой фокал её обожает и даже дышать боится в её присутствии. И либо женщины для тебя совсем чужие и незнакомые существа - но ты сам сказал, что уже год в каких-никаких отношениях - либо… Сам уже понимаешь, думаю. В общем, выводы сами напрашиваются, если задать верный вопрос. Сашка медленно, задумчиво кивнул. Да, пожалуй, он понимал теперь. Лихорадочно перебирая в голове описание собственных персонажей, он с леденящим душу ужасом осознавал, что порой замечал за собой подобное: он писал много героинь, сплетал свои истории из них, их он придумывал и старательно расписывал, но по-настоящему живыми получались совсем не они. Но беду в собственном тексте всегда отыскать и проанализировать гораздо сложнее, и поэтому в глаза ему не бросалась ни одна из этих закономерностей - по крайней мере, не настолько, чтобы докопаться до истины. - А почему тогда вы… да блин, ты, почему на эту тему в статье не было ни слова? Заметил и не проехался, даже мельком не указал? – Сашка задал вопрос, кажется, даже быстрее, чем успел его для себя сформулировать. - Потому что я, конечно, много крови людям попортил, но вытаскивать на обозрение чужое исподнее – как-то чересчур, даже для меня. Я не чудовище, как бы тебе ни казалось. - Я так никогда не думал, - возмущенно вскинулся Сашка, и Леонид снисходительно усмехнулся его горячности. - Ладно-ладно. Тогда ты тем более должен поверить в мою человечность. - Верю, - сдался Сашка и спрятал лицо за чашкой, старательно отхлёбывая. Язык саднило от слишком горячего кофе, но отставить чашку и обнажиться казалось непозволительной роскошью. Неожиданно не давал покоя ещё один вопрос - жегся в груди ядовитым цветком, настойчиво прорастал в мысли, дурманил голову. И всё - из крохотного семечка, из оброненной недавно фразы о том, что все в таком возрасте пишут, но не ко всем судьба благосклонна. - К слову о человечности, - медленно начал он, осторожно подбирая слова. – Ты говорил, что, как и все, писал в молодости. Леонид равнодушно кивнул. - Наверное, это будет большой наглостью, но почему ты перестал? Я же читал твои статьи… - Сашка помялся, а потом рассмеялся и признал, - да что там, я читал, кажется, все твои статьи, я твой чёртов поклонник. И я представляю, какой из тебя бы мог выйти автор. Так почему? Леонид смотрел на него с изумленной радостной усмешкой, почти с какой-то любопытствующей нежностью: - Надо же, это, оказывается, не я страшный соблазнитель, а ты бессовестно залез в постель к собственному кумиру. Они оба улыбнулись, отдавая должное ситуации. - Так что? – мягко нажал Сашка, очень боясь задеть какую-нибудь поврежденную струну, которой касаться наверное было нельзя. - Да ничего, - пожал плечами Леонид и потянулся за сигаретной пачкой, лежавшей на краешке стола в тени стопки книг и журналов. Неспешно прикурил. - Я писал, - наконец, медленно сказал он и затянулся, настолько погрузившись в собственные мысли, что по рассеянности продемонстрировал Сашке свою испещренную рубцами руку, которой теперь держал сигарету на отлёте. – И, наверное, не так уж плохо. Не так ядовито, как ты наверное думаешь, нет, что-то совсем такое обычное. Ни особой фабулы, ни сюжета, ни глубины проработки, но для дебюта в стол вполне наверное было достойно, - тот еще раз пожал плечами, выдерживая паузу. – Мне тогда казалось, что это всё шелуха, главное донести себя до читателя. А уж сколько пафосных мыслей у меня было о своём романе, - он отмахнулся с какой-то горькой нежностью. – Не думаю, что я был как-то особенно талантлив. Я нынешний наверняка бы и камня на камне от собственного творения не оставил. Сашка слушал, не перебивая. Слова лились медленно, с большими, задумчивыми паузами, с ощутимым усилием, и спугнуть откровения не хотелось. - Знаешь, - вдруг вышел из оцепенения Леонид и посмотрел на Сашку внимательно, словно что-то прикидывая, - я вообще мало кому об этом рассказывал, но тебе, наверное, лучше рассказать. Поймешь потом, почему. Наверное, - он как-то так пожал плечами, что страшно захотелось его обнять и поддержать – даже не зная, из-за чего, собственно. - Спасибо, - только и смог искренне улыбнуться Сашка. Он всегда ценил чужие истории. Потому что верил, что все люди, так или иначе, были набором всем известных и никому не рассказанных историй. - У отца было слабое сердце, - неожиданно невпопад начал Леонид. - Всегда было, сколько помню. Тиран был жуткий, мы должны были на цыпочках перед ним ходить и выполнять малейший каприз. И когда мне было семнадцать, я как раз перешел от мелкой прозы к тому самому опус магнуму. Я был так горд, что смог закончить рукопись, собрать что-то целое, настоящий роман. Я так кропотливо подбирал слова и аккуратно составлял из них те мысли, которые не получалось самому сказать вслух… Словом, я действительно был невероятно горд проделанной работой. Да и результатом, насколько я помню, тоже. - И что? - с замиранием сердца спросил Сашка. Тут и дураку было ясно по потемневшему лицу, по напряженным пальцам, что ничем хорошим та история не кончилась. - Я взял и показал отцу, а тот взял и прочел. Неожиданно внимательно прочёл, несколько вечеров сидел. И позвал меня поговорить о моей рукописи, и это было… не знаю, как подарок на Новый год, только предвкушения было еще больше, чем в детстве. До сих пор помню – это всё было на кухне, и дома были тогда только мы вдвоем. Он усадил меня, неожиданно налил чаю, и это он-то - да он в жизни ни для кого из нас пальцем не пошевелил. Я тогда глупый был, да и подумал, конечно, что это он так меня зауважал и так мной гордится, что теперь я для него равный. - Леонид тяжело вздохнул и замолчал на долгие, томительные секунды. - Он очень внимательно на меня тогда посмотрел, а потом спросил. - Что? – тихо спросил Сашка, когда продолжения не последовало; у него самого в голове роился миллион вариантов. - Не гомик ли я часом, - невесело ухмыльнулся Леонид. И усмешка эта была страшно натянутой. - Что? - искренне опешил Сашка. - Но почему? - Не знаю, - Леонид медленно потушил сигарету и принялся вертеть в пальцах всё ещё горячий бычок. - Видимо, углядел что-то такое в моем тексте, выцепил. Да и я, наверное, в порыве творческого экстаза не слишком следил за собой, чтобы не пустить это все в текст. Вообще не думал о том, что там можно углядеть обо мне лично, наоборот, упивался свободой мысли. - Бог ты мой. И что? - Ну, я под влиянием момента сознался. Что мне еще оставалось делать, да и юношеский максимализм, ясное дело, взыграл. Мол, любите меня таким, какой есть, или не любите вовсе - больно надо. Я был до смешного уверен, что уж семья-то от меня не отвернётся. Да и сам понимаешь, двадцать лет назад с информацией обо всем этом у нас в стране куда хуже было. Так вот, а отец побагровел весь, вены на лбу вздулись. Вскочил, заметался по нашей крохотной кухоньке. Что-то орал, потрясал моими тетрадками и печатными листами - а я, между прочим, на машинке это все набирал часами, - что не такого он сына растил, что такого позора не потерпит, и что моё бумагомарательство света, конечно, не увидит - не Гоголь я, видит бог, да и даже не Тургенев. А потом и вовсе швырнул все бумаги на горевшую плиту. Она тогда газовая была, конечно же, не то что сейчас, в новых квартирах. Все загорелось, я, всё еще не приходя в себя, бросился спасать бумаги, вытаскивал их из огня, пытался затушить. Обжег руки себе сильно - да ты уже заметил. Сашка вспомнил шрамы на руках, которые еще недавно разглядывал. Перегнулся через узкую столешницу и неуверенно взял крупную ладонь, провел пальцами по костяшкам и фалангам пальцев. Леонид следил за ним с каким-то нечитаемым выражением лица, а потом мягко отнял ладонь. - И что? – наконец, спросил Сашка. - Оказалось, рукописи прекрасно горят. Сашка закусил губу, услышав эти ровные интонации. - А ты… твой отец… Всё как-то улеглось со временем? Пауза последовала такая тяжелая, что Сашке стало стыдно за собственное любопытство. - В какой-то степени да, всё разрешилось. Он… словом, пока я спасал свои бумажки, он продолжал разоряться. И продолжал. А мне было всё равно, потому что в тот момент я ненавидел этого человека так сильно, как никогда в жизни. И не обратил внимания, когда он перестал кричать. Я не знаю, сколько прошло времени, но когда я обернулся, он уже сидел в кресле, белый как мел, и хватал ртом воздух. Сашка шумно выдохнул, не решаясь ничего сказать. - В общем, я вызвал скорую, конечно. Но тогда времена были такие… словом, она ехала очень долго. Да и я поздно бросился звонить. Госпитализировали с сердечным приступом, а через неделю в реанимации, - он отмахнулся, не закончив фразы, и тишина повисла мертвым грузом неозвученных слов. – Не приходя толком в сознание. Мне врачи потом сказали, что такое вполне могло случиться от нервного перенапряжения. Сейчас на Леонида – этого взрослого, умного, удивительного человека – было почти больно смотреть. А тот неожиданно продолжил: - Я, в общем-то, в твоем тексте вдруг увидел то, что, наверное, когда-то отец увидел в моём. Сидел, читал, и тут как гром среди ясного неба - меня снова ткнули носом в ту часть жизни, которую я так успешно игнорировал. И именно поэтому тебе так досталось – потому что очень долгие годы мне никто об этом не напоминал, просто потому что не знал. А тут ты. Чужой мальчишка, пишешь себе беззаботно, даже напечатали тебя… Леонид к концу этой затухающей речи хмурился всё сильнее, и у Сашки сердце сжималось от сочувствия. Он почему-то совсем не злился, хоть и понимал, что на нем банально попытались отыграться за собственную застарелую боль. Но слишком легко получалось представить, как сильно это всё в своё время переломало чужую жизнь, и сердиться казалось глупым до невозможности. - Мне жаль, что я не сдержался и повёл себя так, как повёл, - Леонид снова пристально смотрел на него. – Ничем не лучше, чем… - Тшш, - наконец оборвал его Сашка, поспешно перегнулся через стол, решительно протянул руку, еще раз хватая чужое запястье, погладил большим пальцем тыльную сторону ладони. И бог с ним, что перед этим его жеста не оценили, теперь почему-то особенно важным казалось показать, что он – услышал, что он понял, что… Да он и сам не знал, собственно, что. Просто всё его существо велело сделать шаг навстречу. Он осторожно проследил кончиками пальцев неровную кожу, от напряжения забывая дышать, и всё ждал, когда же тот опомнится и отнимет ладонь. Трогать чужие шрамы было так страшно и так удивительно интимно, что кровь тяжело стучала в ушах. - Мне кажется, - очень медленно начал он, подбирая слова, чтобы не быть понятым неправильно. – Что в свете случившегося ты можешь вообще ничего не объяснять, я и так был не вправе был спрашивать. Но раз уж ты рассказал, то я понимаю, насколько это страшно важная часть тебя. И не потому что история была ужасной, - Сашка посмотрел, как тот настолько равнодушно пожал плечами, что ни на долю секунды не выходило ему поверить, - а потому что ты, как мог, пытался отстоять себя, и это так… так… важно? Я знаю, звучит наверное ужасно глупо и наивно, но, по-моему, быть собой – одна из самых важных вещей на свете. Я к тому… Я видел, как ты всегда стараешься убрать руки. Что ты их стыдишься. - Твоими бы устами, - хмыкнул Леонид, все еще не отнимая руки, хотя явно напрягался от подобной интимности, - да лозунги бы революционные кричать. - Ага, - просто признал Сашка, крепче сжимая его ладонь. – Но вообще-то, я всегда в книгах хотел писать и говорить именно об этом. О ценности каждого человека. О том, какие люди удивительные и живые, о том, как много у каждого шрамов и что людей возможно по-настоящему любить только вместе с ними. Сашка стушевался, чувствуя, что случайно заговорил о самом сокровенном, о тех мечтах, которые и для себя-то редко решался сформулировать, из-за того, как просто и наивно они звучали. Леонид смотрел на него с грустной усмешкой, но не торопился разбивать его хрустальные мечты, только медленно проговорил: - А мне-то дураку показалось, тебе хочется писать порнографию. Шучу, - он действительно улыбнулся, и впервые за долгое время улыбка добралась и до глаз. - Чем черт не шутит, у тебя может и получиться вещать о таких глупостях так, чтобы люди верили. Я-то и в юности-то этого не хотел, я про другое хотел. А тебя послушаешь про то, как я должен носить свои шрамы с гордостью, так почему-то нет желания дать тебе подзатыльник, за то что лезешь не в своё дело. У тебя небось и пень зацветёт, не только я. - Не хочу я писать порнографию, - запоздало оскорбился Сашка. – Это просто инструмент для выражения авторской мысли, - но потом не выдержал и рассмеялся в голос. – Ладно, на самом деле хочу. Ну, теперь хочу, когда мне, наконец, действительно есть что сказать. Он поддался очарованию момента и вызывающе подвигал бровями, чувствуя какое-то неуместное веселье. Леонид только снисходительно покачал головой, а потом встал и потянул его за руку из-за стола. - До утра ещё далеко, а ты неприлично бодр. - Да? И что же мне делать? - Ну, я полагаю, ты мог бы конфиденциально мне поведать, какое же новое слово ты мог бы сказать в порнографии. - Возможно, - Сашка сделал вид, что задумался, - я бы еще немного наоборот поучился у мастеров. Леонид мимолётно сжал его ладонь в знак благодарности, что предыдущий мучительный разговор был окончен. Да, успел подумать Сашка, это всё было очень похоже на бегство от самих себя, но, кажется, убежать нужно было им обоим. Тем более, что уже наутро они снова окажутся друг другу чужими людьми.

***

Уходил утром Сашка с невероятно тяжелым сердцем. Он даже толком еще не успел проснуться, и рубашку натягивал с трудом непослушными пальцами, а в груди уже что-то тупо саднило. Это был очень, очень тревожный звонок. Леонид уже в это время проснулся и мыл оставшуюся с ночи немногочисленную посуду. Зрелище было таким простым и таким домашним, что стало только хуже – Сашке-то отсюда пора было убираться. - Позавтракаешь? – не оборачиваясь, спросил тот. - У меня по утрам кусок в горло не лезет, - признал Сашка, представляя, как жалко бы, наверное, выглядел, оттягивая собственный уход. Помолчал. Оказывается, вечером и ночью тишина даже в самые сложные моменты не казалась мне такой неловкой. - Напоминаю, что ты, согласно уговору, всё еще должен мне текст. Если, конечно, переправишь в нём хоть одно слово, - добавил тот совершенно спокойно. - Ага, - неловко подтвердил он, комкая в пальцах взятую со стола салфетку. – Обязательно. А потом не выдержал, пересёк крохотную кухню и, зажмурившись, подался ближе, обвил Леонида руками за пояс, уткнулся лбом и холодным кончиком носа в его спину, горячую даже под майкой. Леонид едва заметно вздрогнул от неожиданности, но неудовольствия никакого не выказал, только ободряюще коснулся мокрой ладонью запястья. - Что же ты наделал, - искренне пожаловался Сашка ему в спину. - Жалеешь? - Нет, - честно признал он, испугавшись, что его признание прозвучало как-то не так. – Просто… Мне страшно. Это было так, - Сашка запнулся, подыскивая подходящие слова, но те разлетались из-под пальцев, словно потревоженные человеком птахи, - так здорово. И так по-настоящему. Как прикажешь теперь жить по-старому, когда я знаю о других вариантах? Леонид наконец мягко фыркнул: - Так ты что же, обвиняешь меня в том, что я обещал тебе показать дивный новый мир и действительно показал? - Угу, - промычал Сашка. – Мир еще не знал таких подлецов. Леонид вздохнул и повернулся к нему, не расцепляя чужих рук на своей талии: - Имей в виду, я действительно жду твоих литературных изысканий. Сашка кивнул. И через минуту уже стоял на лестничной площадке, чувствуя себя таким потерянным, как никогда.

***

Через несколько невыносимо долгих дней Сашка задумчиво смотрел на пару страниц собственного распечатанного рассказа. Рассказ лучше не стал ни на йоту. Он мучился так долго – все эти дни перебирал варианты изменений, переписывал многое почти целиком – и удалял, даже не решаясь перечитать, потому что всё выходило совсем не то. Даже безотносительно того, что там о нём и его способностях подумал бы Леонид. Просто текст звучал как-то насквозь фальшиво, как бы красиво, или страстно, или живо герои ни сливались в экстазе, какой бы надуманной драмой он наоборот ни обрубал предполагаемый счастливый конец, всё это было не то, не то, не то. Он долго, очень долго анализировал и всё случившееся, и свой текст – в конце концов, смены в кофейне у него по-прежнему были невыносимо длинными, так что он, кажется, разобрал на фрагменты все те недолгие часы, что он пересекался с этим странным человеком, перебрал по слову весь свой несчастный простенький рассказ. Он так больше не мог; и, поддавшись порыву, просто распечатал исходный текст и решил отвезти его так: пусть видит, что Сашка сдался. Вообще, пусть делает какие угодно выводы, лишь бы поставить точку в этом мучительно затянувшемся рассказе. В обоих рассказах, в его собственном - тоже. А в метро Сашку, тоскливо размышлявшего о собственной поездке, осенило. Так внезапно и так ясно, что он пару секунд боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть откровения. Он лихорадочно откопал в рюкзаке текст и первой попавшейся ручкой перечеркнул всю последнюю страницу, на которой герои всё так же, как почти неделю назад, красиво клялись в вечной любви, доставшейся им по воле случая, мимо которой они так легко могли пройти, не обратив внимания, после чего они безудержно отдавались смешной и наигранной страсти. Это всё действительно было совсем не то, что нужно, как ему и казалось. Потому что вместо всей этой страницы достаточно было короткого: «А потом он не смог не прийти к ней снова. Не прийти – и не остаться, теперь надолго; так надолго, как только она позволит.» Он приписал эти слова, не обращая внимания на тряску поезда и на любопытных пассажиров вокруг. Потому что главное было в этом, а не в том, как страстно герои стали бы обниматься уже в прихожей. И любой читатель бы за этой фразой, гораздо более весомо оканчивающей текст, увидел бы что-то своё – ровно то, что сам полагает идеальным финалом. И Сашка тоже видел. Потому что самое главное – это так постучать в дверь, чтобы тебе открыли, верил он. Всё остальное – не так уж важно, это уже эпилог. Обратно Сашка брёл уже совсем по темноте, навстречу от метро ему спешили люди с работы, недовольно спрятав носы от холода. А Сашка никуда не торопился – а куда ему было торопиться? Перед этим он избродил весь первый этаж, всё так же одурительно, как в первый раз, пахший выпечкой и теплом, не решаясь подняться и отдать текст лично в руки. И в конце концов он попросту сдался - и опустил пару скрепленных листов в почтовый ящик. Смотри, мол, я был здесь. Сашка почти дошел до собственного тихого переулочка, в котором его ждала пустая квартира и ощущение горького разочарования от жизни, когда в кармане у него завибрировал телефон. Он досадливо поморщился, зубами стягивая перчатку, и просмотрел сообщение с номера, так и оставшегося не подписанным. «Спасибо. Я прочёл с большим интересом. Что касается моей рецензии, я бы сформулировал её как-то так: . Л. Уточкин» Сашка тупо смотрел на одинокую точку, отбитую пробелами, мерцавшую на экране с текстом сообщения. А потом расхохотался, захлебываясь стылым ледяным воздухом и чувствуя при этом, как тоскливо засаднило сердце от дурацкой щемящей нежности. Этот ядовитый, тёплый, переломанный человек за какую-то неделю, оказывается, заставил его так страшно прикипеть сердцем и почувствовать себя абсолютным, безнадежным дураком, и таким живым, а Сашка и рад. Страшно счастлив, что в его жизни вообще всё это случилось, даже если эта точка была точкой во всей этой истории. Ну, потому что. Он прислал ему пустую рецензию.

***

Дверь открыли ему не сразу, но это Сашку совсем не волновало, он только взбудораженно перекатывался с пятки на носок в ожидании. Леонид посмотрел на него растерянно и молча посторонился, словно приглашая войти. - Ночь на дворе, - наконец, сказал он. - Ага, - кивнул Сашка, слишком, нездорово радостный. - И метро закроется через пять минут. Я еле успел обратно сюда приехать. - К чему такая спешка? - Ты написал мне. Леонид всё так же кивнул. - Ни одно дурацкое сообщение не делало меня счастливее. Тем более такое лаконичное. Сашка заметил, как по губам Леонида проскользнула короткая, едва заметная улыбка, от тепла в которой снова защемило в груди. - И ты приехал последним поездом меня об этом известить? - А есть еще на свете люди, которых великий и ужасный критик удостоил пустой рецензии? Сашка с вызовом ухмыльнулся и, ничего больше не говоря, шагнул в тепло квартиры, нашарил замерзшими пальцами чужую шершавую ладонь и поднес руку в бледных шрамах от ожогов к лицу. И поцеловал, глядя прямо в глаза Леониду, проследил губами следы ожогов, стараясь не думать о том, насколько сильно мог ошибиться. Тот смотрел всё ещё настороженно. - Пожалуйста, не прогоняй меня, позволь мне остаться, - пробормотал Сашка, не отпуская его руки, потом потянулся еще ближе, отчаянно вжался носом в чужое плечо, - Пожалуйста. Не знаю, зачем я вообще могу быть тебе нужен, но если хоть зачем-то могу... Ему было очень страшно произносить подобное - даже такие простые вещи; не говоря уж о том, как насмешливо тот бы мог воспринять его слова, вздумай он рассказать честнее. О том, как что-то его зацепило почти сразу, о том, как он до сих пор постыдно отчетливо помнил первое рукопожатие и сухую, чуть шершавую ладонь; о том, что после такого короткого и сумбурного весьма близкого знакомства ему страшно хотелось попросить позволения бывать чаще и знать больше, о дурацком допуске в чужую жизнь. О том, как отчетливо он сознавал, что в мире множество людей куда более интересных, чем он, и достойных этого гораздо больше. - Тшш, - успокаивающе пробормотал Леонид ему в висок. - Никогда не думал, что смогу так впечатлять мальчиков одним своим молчанием, - негромко добавил он с улыбкой в голосе и наконец мягко прижал Сашку к себе. - Ты точно хорошо подумал? Сашка с трудом кивнул, не желая отодвигаться. - Я старше тебя и у меня мерзкий характер. Я всегда буду говорить гадости о твоих новых книгах. Даже когда они будут объективно хороши, - предупредил тот. - И правильно, а то зазнаюсь ещё, - пробормотал Сашка, постепенно расслабляясь. Его, кажется, не выгоняли. - И еще я ревнивый, - добавил тот. - Как там? Ничего, у всех свои недостатки. Леонид только вздохнул. А Сашка почувствовал виском, как тот улыбнулся. Главным, кажется, действительно было постучаться в дверь. И остаться так надолго, как только ему позволят.