Постельная сцена

Желание нарастало стремительно, поднималось тяжелой горячей волной, прокатывавшейся по телу, такой настоящей и такой приземленной, что это дурманило голову - потому что Сашка никогда так отчетливо не осознавал себя кем-то настолько живым, существом из плоти и крови. И теперь хотелось всего и сразу, хотелось отчаянно вцепиться в чужие плечи, чтобы не отпускать, чтобы показать, как сильно ему нужно чужое тепло; хотелось взять всё то, что ему могли предложить на этом торжестве головокружительного грехопадения. Леонид прижимал его к себе и продолжал целовать, все так же уверенно, неторопливо пробегаясь языком по деснам, затем скользил как можно глубже внутрь, напирая, и от последнего у Сашки в глазах мутилось от возбуждения. Мысль о том, что если ему было так мучительно хорошо от чужого языка, беззастенчиво ласкающего глубину его рта, то как бы почувствовался во рту чужой член - горячий, крупный, пульсирующий и оставляющий еще меньшее ощущение контроля над происходящим - заставила судорожно подавиться воздухом от того, насколько она была горяча. Контроль над мыслями рассыпался быстрее шаткого карточного домика на ветру, и падение это было упоительным. Сашка страшно боялся остановиться в своей внезапной лихорадке, остановиться и опомниться, испугаться, и потому прижимался так отчаянно, шарил руками по чужому телу, тянулся всем собой. Забирался ладонями под свободную майку, на что Леонид одобрительно бормотал ему что-то в губы. А потом вдруг отстранился, чтобы стянуть с самого Сашки майку, и в эти секунды разорванного контакта двух тел Сашке показалось, что он осиротел. Но потом на пояс ему легли горячие руки, пробежались вверх до лопаток и вниз, до пояса штанов, обжигая сильными и открытыми прикосновениями, каждое из которых умудрялось рассказать о том, как сильно его хотят. А Сашка и сам умирал от возбуждения, хотя еще недавно сомневался в том, хочет ли, чтобы что-то случилось - теперь хотелось, чтобы эти руки наконец расстегнули джинсы и скользнули под резинку боксеров, коснулись напряженного члена; чтобы Леониду точно было понятно, насколько ему головокружительно здорово, как сильно его лишают равновесия эти горячие руки и то, как крепко его прижимают к себе. Сашка отступил на полшага и пробормотал слегка распухшими от долгих глубоких поцелуев губами: - Пожалуйста, - он потянул за край чужой майки, будучи не в силах договорить, но его поняли и так. Рывок - и та уже валялась на краю кресла. Сашка подался вперед, прижимаясь всем телом, и это ощущение от касания кожа к коже сводило с ума, лишая остатков здравомыслия. Он попытался потереться всем телом, почувствовать больше, не думая о том, насколько это было нелепо и как мало походило на то, как он вел себя с девушками. Леонид тихонько хмыкнул: - Смотри-ка, я и не думал, что настолько в тебе не ошибся. Сашка пропустил слова мимо ушей. Его просто вело от желания, мир плавился, слепляясь в единый ком ощущений и жгучего нетерпения. И сильнее всего хотелось не просто отдать всего себя, но наоборот - самому на секунду вырваться из этого дурмана и подарить всё внимание чужому телу, чужому удовольствию; коснуться везде, где только можно, вылизать каждый дюйм кожи, сходя с ума от того, что можно вот так касаться, вот так показывать своё желание, боготворить тело всеми доступными способами, и границ нет. Сашка почувствовал себя странно, оттесняя Леонида к кровати, но тот легко позволил, только улыбаясь ему прямо в губы, рухнул на неё сам, увлекая Сашку за собой и позволяя тому остаться сверху и продолжить свою горячечную экспансию. Сашка поспешно стащил с себя джинсы и, после секундного колебания, и боксеры, слегка путаясь в собственных непослушных от выпитого ногах, и оседлал бедра Леонида. Не сдержался и подался чуть назад, инстинктивно потеревшись ложбинкой между ягодиц о чужой член, четко ощущавшийся сквозь тонкие домашние штаны, и с ужасом и восторгом почувствовал, что ничего не хотел в жизни так сильно, как того, чтобы его взяли и трахнули - причем прямо здесь, прямо сейчас. Немедленно. Эта мысль отозвалась новой волной возбуждения, прокатившейся по телу, пустившей мурашки по спине. - Маленький храбрец без чувства самосохранения, - улыбнулся Леонид почти снисходительно, но Сашка отчетливо расслышал, как тяжело и прерывисто тот на самом деле говорил, и его затопило странное самодовольное ликование. Хотелось доломать чужой самоконтроль, недавно казавшийся совершенно железным, заставить дышать так же лихорадочно и искать прикосновений, довести до того же состояния, в котором был и он сам. Хотелось беззастенчиво касаться чужого тела. Сашка склонился и впился поцелуем в жилистую шею, прикусывая кожу, спустился ниже - к ключицам, к груди, лизнул сосок, осторожно прихватывая зубами, и услышал судорожный вздох. Чужой налитой член упирался теперь ему в живот, и это почему-то окончательно срывало все предохранители. Он провел руками вдоль боков и сам спустился ниже, скользнул языком вокруг пупка, движимый острым желанием просто касаться всего, до чего можно дотянуться, и вырывать тяжелые вздохи из чужой груди, заставить выгибаться, подаваясь навстречу. Поцеловал жесткую дорожку волос, сбегавшую под ткань штанов, и, сходя с ума от собственных желаний, потерся щекой о напряженный член, снова вспоминая о том, как его хотелось почувствовать во рту; осторожно обхватил его губами прямо поверх ткани, чувствуя жар и твердость. Челюсть почти свело от острого желания попробовать по-настоящему. - Стой, - почти просипел Леонид и потянул на себя, выше, заставляя отстраниться. - Ты меня убьешь такими темпами. Вообще-то подразумевалось, что это я буду тебе демонстрировать радости бытия, - тот тяжело дышал, но все еще умудрялся смеяться над ним. Сашка смущенно кивнул, чувствуя, что, возможно, перестарался, и уселся верхом, удерживая себя от того, чтобы снова сползти ниже. Это, впрочем, тоже было ошибкой, потому что в задницу ему вновь уперся напряженный член, и Сашка опять невольно подался назад, потираясь, и это ощущение прикосновения к влажной коже окончательно его добило. Он наклонился вперед, к чужому уху и выдохнул, сгорая со стыда: - Господи, трахни меня, пожалуйста, мне очень надо. Немедленно. Леонид глянул на него совершенно нечитаемым взглядом прозрачных глаз и резким движением перекатился, оказавшись сверху, скользнул рукой вдоль его тела от живота до паха, и Сашка застонал от облегчения и сокрушительного желания, чтобы эта рука не останавливалась никогда, потому что казалось, что ничего более правильного на свете не было. А еще лучше было бы, если бы его всё-таки заставили раздвинуть ноги и просто трахнули, доводя до абсолюта это ощущения добровольной подчиненности другому в самой лучшей и сладостно-постыдной его форме. - Вообще я думал дать тебе быть сверху, чтобы ты не испугался - прошептал ему в ухо Леонид, задевая влажными губами хрящик уха, и от этой идеи у Сашки сердце сделало головокружительный кульбит. - Но ты так отчаянно предлагаешь себя, а я ведь не железный. Сашка с трудом разлепил пересохшие губы и с трудом пробормотал: - Я хочу попробовать всё. И быть снизу - тоже. Пожалуйста. Леонид коротко кивнул и стянул с себя тонкие штаны, под которыми ожидаемо не оказалось белья. Навис обратно, снова целуя так глубоко, что Сашка моментально поплыл, шире открывая рот, и тут же почувствовал, как одновременно чужой горячий член скользнул по его собственному, а затем дразняще надавил головкой между его ягодиц. Он подавился собственным стоном и шире развел ноги, мечтая почувствовать еще больше, еще ближе. Сознание того, что у него окончательно сорвало все тормоза и он откровенно предлагал себя, сводило с ума. Когда мучительно медленная, развернувшаяся в локальную вечность подготовка была окончена, Сашка уже извелся. - Пожалуйста, - хрипло и бессвязно попросил он, мечтая наконец ощутить его внутри, скользкий и крепкий. Горячий. Леонид понимающе кивнул - он больше не смеялся над ним, наоборот, выглядел предельно серьезным и собранным. Страшно Сашке почему-то (а может, именно из-за этого) не было. Когда тот медленно вошел, заставляя задохнуться от новых ощущений, Сашка понял, что как бы ему не было потом стыдно за всю эту авантюру, он действительно будет помнить. Потому что соврать себе, что ему не понравилось и забыть просто не выйдет. - Двигайся, - попросил он лихорадочно. В конце концов, он накануне дрочил в душе, второй рукой растягивая себя, и поэтому мышцы поддавались куда легче, чем могли бы. Не то что бы он когда-нибудь был готов в этом признаться, нет. Но да, он думал о возможных вариантах развития событий. Нет, в его фантазиях не выходило и вполовину так горячо. Леонид медленно начал двигаться, и мысли кончились. В конце концов, эти мысли были такой смешной шелухой, которую так легко оказалось смахнуть. Думать не получалось. Получалось только чувствовать - отчаянно, всем собой. И, помимо физического - еще и пугающую близость к другому человеку, открытость почти на грани уязвимости. Словно ты сам отбрасывал меч и признавал поражение. Он чувствовал, как отзывалось его тело на малейшее движение, и как в него входили всё быстрее, и рывки становились всё короче, и вот уже горячие шершавые пальцы помогли кончить и ему самому. Сашка лежал, оглушенный, словно выброшенная на берег рыба, и это всё было так чертовски хорошо, всё, вплоть до звенящей пустоты в мыслях. Только отголоски чужого расслабляющегося тепла рядом. - Ты как там? - мягко поинтересовался Леонид, оставаясь рядом. - Кажется, пересматриваю взгляды на бытие, - сонно признал Сашка. - Но это только на пользу бытию. Он еще успел услышать тихий смешок, прежде чем соскользнул в короткий безмятежный сон без единого сновидения. А потом был второй раз, и всё было совсем по-другому. Не лучше, не хуже - просто решительно иначе. Гораздо медленнее, вдумчивее - по телу еще разливалась полусонная истома первого удовлетворения, и Леонид неспешно исследовал его тело, показывая Сашке, насколько чувствителен он был и как мало всего, оказывается, раньше получал во время секса. Он не чувствовал себя натянутой струной, дрожавшей под пальцами, как часто это описывалось; нет, он был целой симфонией, без конца и начала, тяжелой многогранной мелодией. Сашка тяжело дышал, ласково и рассеянно зарываясь пальцами в чужие волосы, и медленно умирал от того, сколько всего он мог чувствовать, и как правильно и хорошо это ощущалось - всё было так тихо, почти лениво, и так умопомрачительно чувственно, что хотелось запомнить каждую секунду, каждый сорвавшийся птицей с губ вздох, запечатать где-то в груди, чтобы носить с собой тлеющим огнём и помнить. Помнить, что люди могут так любить, что его могут так любить, и что есть на свете человек, решивший показать ему всё, что он мог предложить. - Именно это я хотел с тобой проделать, - тихо шепнул ему Леонид, словно угадав его задумчивое настроение, и прикусил нежную мочку уха. - Медленно. Чтобы ты успел понять, что происходит. Чтобы почувствовал, как именно всё ощущается, когда отдают должное твоему телу. Сашка прикрыл глаза, вслушиваясь в этот тихий, тягучий голос, стараясь не сгореть со стыда и от желания одновременно. - Ты просто хотел, чтобы я потом не смог забыть о произошедшем, - попытался пошутить он пересохшими зацелованными губами, хотя отчаянно понимал, как много в этом было тревожной правды. Он и не забудет. Никогда. - И это тоже, - легко признался тот, не отнимая ласковых горячих рук. - Но кто же думал, - в голосе послышался смешок, - что ты окажешься таким нетерпеливым. Зато теперь ты такой послушный и спокойный. Сашка, не открывая глаз, почувствовал, как его ладони коснулась чужая рука, а затем Леонид обхватил губами пару его пальцев, и Сашкину чувственную истому как рукой сняло - тело снова тряхнул отголосок прежней жгучей лихорадки. - Ты что делаешь?.. - Я честный человек, - невозмутимо ответил тот, - и держу свои обещания. Сашка почувствовал, как кончик языка скользнул в ложбинку между его пальцев, прошелся вверх по фалангам, заставляя кровь снова тяжело пульсировать в паху. - Ты чудовище, - почему-то шепотом возразил он, осознав, что именно ему обещали. - Да что ты, - усмехнулся тот и перекатился на спину, увлекая Сашку за собой. Сашка не возражал. Проснулся второй раз он уже глубокой ночью, уставший, как собака, и такой умиротворенный, что стало даже страшновато. Он прислушался к себе - раскаяния всё так и не было, как не было и сожаления или стыда. Одна блаженная пустота в голове. Он неловко сел и принялся разглядывать в полумраке спавшего рядом Леонида - во сне тот выглядел совершенно спокойным, неуловимо более спокойным, чем в любое другое время. Сердце щемила неясная тоска - в основном от мыслей о том, как же он будет теперь. Не получалось не прикипеть как-то по-особому сердцем к человеку, который был к тебе так близко и к которому так близко был ты сам. Это только в дурных романах герои вставали и уходили в полумраке даже после самого умопомрачительного секса - и только теперь Сашка понимал, почему же эти романы были дурными и оставляли такое ощущение фальши. Потому что он, кажется, вот так просто встать и уйти не сможет. Он поднялся на ноги и босиком прошел к выходу из комнаты.