Savior

С того момента наши отношения пошли на лад. Я уговорила Мэри позволить мне постоянно посещать Редж, вне зависимости от времени или дней, проводя в палате все своё свободное время. После моего первого визита к брюнетке, доктор Хоппер очень боялся, что я замкнусь в себе снова, но этого не произошло. Я поняла, что Реджине нужна опора, поэтому я твёрдо решила не бросать своё лечение, и помочь ей выбраться из этой пропасти. Хоппер говорит, что чувство ответственности за другого человека хорошо на меня влияет, и я иду на поправку намного стремительнее. Месяц Реджина приходила в себя морально, лёжа под капельницами. Её лечили от какой-то венерической дряни, которую она подцепила, если верить ее словам, у одной шлюхи в костюме Санты. Я молча глотала ревность, напоминая себе, что к этому стоило быть готовой, а потом улыбалась, когда она с аппетитом поедала принесённый мною бутерброд с ветчиной. У Реджины редко просыпался аппетит, поэтому я считала такие моменты святыми. Мы никогда не говорили о том, где она пропадала. Между нами был негласный контракт, в котором говорилось, что те адские месяцы вспоминать категорически запрещено. О событиях, произошедших с нами в её доме, мы тоже не говорили. - Есть вещи, о которых я вспоминать не хочу. - Как-то сказала она, и я решила, что это и есть те самые вещи. Я не целовала её, и старалась лишний раз не нарушать её личное пространство, пока она сама этого не захочет. Дело было не в "подарке от шлюхи в костюме Санты", а в доверии, которое мне удавалось между нами построить. Оно выявлялось во всем: начиная от откровенных разговоров и чтения моих тетрадей с рукописными историями вслух, заканчивая тем, что Реджина позволила мне подстричь ей волосы. Теперь они опять еле доходили до плеч и часто были похожи с утра на воронье гнездо. Тогда она вручала мне расческу и просила её расчесать, что я послушно выполняла. Как-то я попросила её состричь мне волосы до лопаток, за что получила сильный укус за плечо и недовольное бурчание: - А тортик тебе к чаю не испечь, Свон? Одним словом, Реджина запретила мне трогать мои волосы, но зато разрешила помогать ей смазывать ссадины, до которых она не могла дотянуться сама. Это были мои самые любимые моменты, наполненные непонятными мне эмоциями. Я чувствовала, какая её кожа бархатная даже сквозь толстый слой крема от ссадин и шрамов. Мой трепет был настолько сильным, что я плавилась, опасаясь того, что сейчас улечу, но меня приземляло клокочущие чувства злости и ревности, что томились внизу живота. Стоило мне представить, что делали с моей Реджиной, как я спешила замазать кремом остальные синяки на её спине и закрыть тюбик с лекарством, протягивая его в любимые руки. Шрам над губой все-таки остался. Ту глубокую рану даже зашивали, и я хорошо помню, как брюнетка недовольно молчала, когда я насильно сажала её на кровать и обрабатывала швы антисептиком, ухмыляясь на фыркание и шипение. Реджина была тогда в таком состоянии, что следить за своим здоровьем просто не стала бы, не придавая этому значения. Это был мой самый счастливый месяц наедине с Реджиной. После того, как её вылечили от венерической дряни (название которой я забыла), брюнетку отправили в наше женское отделение, где её встретили, как обычно: с воем и улюлюканьем. На следующий день из своей комнаты вышла прежняя Реджина: дикая, ершистая, властная и сексуальная. Она гордой походкой продефилировала к дивану, и плюхнулась на него, укладывая голову на колени длинноногой красотки Руби. Я закурила, прищурив один глаз, и наблюдая за дальнейшими действиями брюнетки. Что она затеяла, черт возьми? Вот она шепчет что-то на ухо Руби, от чего та глупо хихикает и запускает свои длинные пальцы в тёмные короткие волосы, а моя Редж довольно мурчит, прикрывая глаза. Да, именно мурчит. Это один из её талантов: издавать кошачьи звуки. Внезапно она приподнимается на локтях и притягивает Руби за воротник, жадно впиваясь в губами розовые губы, что незамедлительно отвечают ей. Я закашлялась дымом. Глаза слезились от кашля, а может и от другого, но слезы быстро высохли, когда пушистые ресницы взмахнули вверх, а карие глаза посмотрели на меня во время поцелуя, словно спрашивая: "Что, Свон, слабо?" Это была откровенная провокация, на которую я поддалась. Поспешно докурив, я затушила сигарету в пепельнице и медленно подошла к целующейся паре. - Руби, можно украсть у тебя Реджину? - холодно поинтересовалась я, с ненавистью смотря на неё. Реджина уткнулась в тонкую шею подруги, часто и глубоко дыша. Через пару секунд она повернулась ко мне, хищно улыбаясь, и от этой улыбки низ живота у меня болезненно стянуло. - Проблемы, Эмма? - Да, есть одна. - Я старалась говорить как можно спокойнее, но по удовлетворённому блеску в карих глазах поняла, что из меня отвратительная актриса. - Говори, я слушаю тебя. - Реджина села к Руби на коленки. - Наедине. - прошипела я, теряя терпение. - Моя проблема очень деликатная. Поняв, что добилась желаемого, брюнетка слезла с коленок недовольной Руби и жестом указала мне следовать за ней. Мы шли недолго: пару раз свернули налево, прошли прямо и ввалились в первую попавшуюся каморку. Не дожидаясь, пока девушка повернёт защелку, я резко припечатала её к двери. Она испуганно вскрикнула, но после взяла себя в руки и перешла в наступление: - Ты думала, что у меня с этой зоофилкой что-то может быть? Во мне кипела злость, поэтому я беспомощно зарычала и обхватила ладонями щеки Реджины, запуская пальцы в тёмные волосы. Она не отстранялась. - Я испугалась, что она сожрет тебя сразу после секса, как она делала это со своими псами. - проговорила я и поняла, что не смогу злиться сейчас на Миллс. Карие глаза смотрели на меня так уязвимо, что я не сдержала порыва и коснулась пухлых губ своими. Я целовала осторожно, давая ей выбор: оттолкнуть меня, или ответить. Она ответила сначала несмело, лениво, но потом приобрела уверенность, а позже и вовсе взяла ситуацию в свои руки. Мы целовались долго, кусая губы друг-друга, раздразнивая себя ласками, но пришлось отстраниться, когда воздух в легких кончился. Она долго молчала, а потом тихо попросила: - Обними меня, пожалуйста. И я обняла. Я обняла её крепко, ласково придерживая за талию и позволяя уткнуться лбом в моё плечо, обняв меня в ответ. Мы стояли так долго, покачиваясь, не смея шевелиться, а потом Реджина первая подала голос: - Эмма? - Слушаю. - мы говорили в полголоса, не желая нарушать то хрупкое "нечто", что витало в воздухе. - Как думаешь, я смогу выбраться отсюда? - робко спросила она, и я невольно улыбнулась. - Тебе лучше знать. - я ликовала. - Ты смотрела "Питера Пэна"? - Да, - она вздохнула. - Генри его очень любит. Причём здесь это? - Помнишь фею Динь? - ощутив кивок, я продолжила. - Она не летала, пока в неё не поверили. Так вот, Реджина... Я верю в тебя, в тебя верит Мэри, Генри и этот чертов дотошный рыжий болван Хоппер. Тебе лишь осталось самой поверить в себя. А потом я услышала, как она заплакала, и прижала её крепче к себе, гладя по смоляным волосам. В ту ночь у Реджины случился приступ агрессии, спровоцированный несвойственными ей за день эмоциями. Я успела выскочить в коридор до того, как Миллс оттащили в шоковую. Я смотрела в испуганные карие глаза и понимала, что не смогу допустить этой боли для нее. - Эмма, скажи им! - Визжала Реджина, лягаясь и кусая руки санитаров, что держали её. - Скажи! Я уговаривала Мэри, стоя на коленях добрые десять минут, и та все-таки поддалась, подав знак мужчинам. Они неохотно отпустили рыдающую брюнетку, которая сразу побежала ко мне, крепко обнимая за шею и рыдая в моё плечо, шепча слова благодарности. Она была напугана не меньше моего, а потом уснула на диване в общей комнате на моих коленях, под тихий гул телевизора. Так продолжалось полгода, пока за Кэтрин не заплатил её папочка и не вытащил из больницы. Мэри, не слушая никого, заявила, что я переезжаю в палату к Реджине, но при условии, что смогу следить за её лечением и перекрывать все приступы на корню. Впрочем, это мне не потребовалось. Приступов не было до самой моей выписки, чем я безумно горжусь, доказывая это Реджине по ночам. Хоппер говорит, что приступы кончились потому что главный страх Миллс развеялся. Страх одиночества. Сама брюнетка стала более коммуникабельной, перестала сбегать из клиники, а её хищный оскал сменился на тёплую улыбку. Она нашла способы, где можно было выплеснуть всю свою агрессию: секс, спорт и рисование. Должна признать, я больше любила первый способ. Хоппер доволен продвижением её лечения, но предупредил, что некая дикость и ершистость в ней все равно останутся. Я лишь пожимаю на это плечами. Это моя Реджина, и я люблю её такой, какая она есть." Эмма с тоской поставила точку в своём отчете и положила его на прикроватную тумбочку, откидываясь на подушку. Сегодня последняя ночь в больнице, а завтра домой. - Редж, спишь? - тихо позвала блондинка лежащую лицом к стенке на соседней кровати девушку. Та что-то промычала в ответ и натянула одеяло по самую макушку, заставив Эмму счастливо улыбнуться. Она будет каждый день приходить к брюнетке, чтобы через год встретить на выписке, посадить в свою машину и крепко поцеловав, увезти в Нью-Йорк, где её ждёт маленький Генри. И пусть она не услышала тех слов, что хотела, но для себя она точно решила, что

она любит Реджину, не смотря ни на что. И пусть это невзаимно.