Безбожник.

Шершавые трещинки на стене. На столе, потолке, подоконнике и губах. Я буквально вижу - расплывчатое отражение в разбитом дважды стекле - как потухший свет, разрезанный плесневыми решетками, поджигает мои рыжие волосы. Они горят ярко. Как неоновые глаза. Как кривая, острая улыбка. Я сам пылаю. Я - пламя зажигалки, лизнувшее фиолетово-чернильное пятно бензина. Я - искрящийся кончик фитиля гранаты. Я - режущая, ослепляющая вспышка сварки. Я - дальний свет фар встречного грузовика. Я - ядерный взрыв, несущий хаос, панику и смерть. Я л и д е р. Скрежет ложки по дну металлической, грязной миски с кратерами больнично-тюремно-блевотной каши. Чавканье, сопение, трение рукавами полосатой арестантской формы с колючей, выцветшей этикеткой, царапающей кожу на спине, непрекращающийся гул - месиво шепотков, улюлюканий, вскрикиваний, лепетаний. Сборище полоумных убийц, насильников, воров, угонщиков, словом, отпетых подонков, которые никогда не признают себя больными. А больны ли мы? Или элементарно зрячи? Свободны? Среди этой плывущей по канализационным стокам проржавелой помойки с пищащими крысами на борту я разглядываю свое отражение, периодически переводя глазницы на «аппетитный» завтрак и жирное пятно масла, растекшееся под энергосберегающими лампочками. Горстка горьких пустышек в пузырьке с отклеенным названием, видать, у них тоже энергосберегающая – чувствую себя вялым, как осенняя муха или же ночной снегопад. Краем уха цепляю не достаточно тихий, чтобы быть секретным, диалог двух одичавших громил: один – воришка, присвоивший себе пару тысяч долларов из продуктового магазина, второй – карманник, срезавший часы на золотой цепочке у мэра: - И что делать? - Спроси у рыжего чертяки. Он тут главный. Оскал вспыхивает, озаряя бледность кожи и поверхность стола. Выдрессировал местных мышей. - Что? Это я тут главный. Улыбка гаснет, оставляя после себя завесу ядовитого дыма, струящуюся из трещин губ, попадающую в нос и, щекоча, раздражающую мозг. Одна горящая в дневном свете прядка волос лениво упала на скептично изогнутую бровь. «А ну-ка повтори». Встречаюсь с тупым взглядом в обрамлении не менее заторможенных, темных ресниц. У этого лысого амбала развитие пятилетнего карапуза: взять деньги из магазина то он взял, а что делать дальше - не придумал. Копы сцапали его прямо у кассы на глазах у поседевшей от страха продавщицы. - Так значит, ты главный? – сделав ударение на «ты», я ловко повернулся к новоявленному собеседнику, изобразив притворно-добродушную улыбку. Только челюсти уже были сомкнуты, остро прорезав кожу на лице, вилка уже была зажата меж побелевших пальцев, кровь уже кипела, нагревая синие разводы вен, а глаза сканировали глупую, самоуверенную физиономию в поиске слабых мест. - Да-а-а, - нараспев ответил громила. Тонкая ниточка слюны, не удержавшись, сорвалась с растопыренных пухлых губ и погибла в ткани формы. - Ты уверен? – подвигаюсь чуть ближе, но этого достаточно, чтобы на лице собеседника промелькнуло нечто отдаленно похожее на страх при встрече со мной взглядом. На подсознательном уровне он чувствует угрозу, но, увы, его извилины слишком плохи, чтобы обработать поступающие сигналы извне. - Да, - произносит тот. Изначально я не хотел его калечить. Но в какой-то момент лицо воришки оказалось слишком близко, а вилка до основания резко и податливо вошла в его левый глаз, подрагивая от оглушительного визга агонии. - Неверный ответ, - с улыбкой прошептал я, с наслаждением удерживая его дергающееся, кипящее от боли и покрывающееся налетом крови, соплей и слез лицо за колючий щетинистый подбородок. - Ну и кто теперь главный? Крики, суматоха охранников, скрежет замков и открывающейся решетки неприятно резали барабанные перепонки, кончиком лезвия задевая мочки, но я продолжал удерживать вора и прожигать того взглядом. Я со смехом созерцал, как дергается каждая мышца, как глаз вязко стекает на щеку и как от рефлекторных подергиваний мутная жидкость брызжет мне на побелевшие ногти. - Кто главный? – вновь повторил я, проворачивая застрявшую вилку. - Ты! – завизжал, срываясь на хрип, громила, неистово вырываясь из хватки. - Я! – с ликующим шипением повторил я, а после почувствовал, как руки охранника болезненно и судорожно легли на плечи, утягивая за собой, и как в хаотичном беспорядке мы покинули помещение под аккомпанемент моего громкого, отлетающего от стен и находящего отражение ужаса в глазах психопатов смеха.