Безбожник.

Мне кажется, нет, я почти в этом уверен, что стоит мне лишь на секунду сомкнуть бледные веки с медовыми ресницами, как тело покроется перламутровыми молниями и я рассыплюсь на миллиарды звенящих смешков-осколков. Однажды, будучи измазанным в ярком цирковом гриме мальчуганом, я нечаянно столкнул единственную на всю труппу хрустальную вазу (сущая безделица для меня, неповторимый шедевр для матери). Прозрачные осколки так громко и красиво разлетелись по полу, прикусив мои грязные, босые ступни. Я не чувствовал боли, а лишь с восхищением, заворожено рассматривал хрустальную пыль, обрызганную кровавыми каплями. В ту ночь моя мамаша устроила целый марафон игры, которой я никогда не забуду, даже если отправлю пулю в пульсирующий висок. Игра носит название: я-буду-напиваться-и-трахаться-с-мужиками-за-стенкой-а-потом-мы-будем-избивать-Джерома. Впрочем, если я расколюсь на тысячи острых атомов, как эта ваза, то заберусь в каждую ушную раковину этих глупых людишек – рабов системы – проникну в мозг и перережу ниточки рассудка. Я помогу им улыбаться. Я бы шептал, дотрагиваясь до кончиков волос своим мягким, раскатистым тембром. Попал бы крупицей соли на кровавую ранку – темная, мерзкая мысль в угле головного чердака, закипая желтой пеной и разъедая края. Отзывался бы в голове стуком крышки от пива по асфальту. «Вы все пленники. Этот здравый смысл не более чем клетка в ваших умах, мешающая понять, что вы всего лишь шестерёнки в гигантском нелепом механизме. Проснитесь! Зачем быть шестерёнкой? Освободитесь, как мы. И главное – улыбайтесь». Глупцы, глупцы, глупцы.. Ведь все проблемы можно решить при помощи гангстерского пистолета и парочки верных пуль. У вас есть деньги, зависимость от мнения общества и закон. А у меня есть смех, власть и свобода. Улыбка – мое самое извращенное, самое совершенное оружие. Она выплавлена и выкована в страхе и боли, орошенная градом солено-горьковатых слез. Я был всего лишь маленький, напуганный мальчик, не понимающий, почему к нам приходят клоуны и акробаты, почему они трогают мою мать и почему они громко кричат за импровизированной стенкой. Я думал, что моей ненаглядной мамочке плохо, когда на влажных, вонючих простынях ей было очень хорошо. Я удивлялся и не догадывался, за что меня избивают. До той грозовой, пьяной, одурманенной ночи. Замаринованный в спирте клоун с потекшим, размазанным гримом, держа меня за волосы, надрывно сипел: «Джером, ты чего такой серьезный? Почему ты грустный? Все мальчики и девочки должны улыбаться, смеяться. Или я не достаточно хороший клоун для тебя, рыжий сученыш?» Его тяжелые, с бежевым песком на рифленой подошве, сырые ботинки оставили так много гематом и лиловых синяков на моем молочном, костлявом теле, что утром я не мог встать. Лишь бледная, острая улыбка дрожала на моем лице, поминутно разъедаемая детскими слезами. Мальчик, которого избивали ради забавы, научился улыбаться сквозь слезы. Я так яростно искал защиты, любви и поддержки у ворчливой шлюхи-мамочки, но получал лишь надоедливые крики, грубые толчки и резкие, с красной кожей пощечины. Я мечтал стать кем-то, но она до последнего твердила, что я останусь никем. Она уверяла, что я сгнию под шатром цирка. Что ж, единственный, кто сгнил, так это она в своей червивой могиле, куда я ее с искренним смехом чистейшего блаженства отправил. Мальчик, в которого никто не верил, научился смеяться сквозь слезы. Сейчас ни одна из фальшивых, двуличных тварей, коими поражен Готэм, не видит и тени слез на моем лице. Ведь нет ничего более заразительного, чем смех.