Тяжесть жизни

      Квартира где-то на окраине бедного района Тундратауна. Небольшая комнатка, совмещающая в себе спальню, кухню и гостиную. Внутри было грязно и не убрано: всюду валялись старые, нестираные долгое время рубашки и штаны, на небольшом столике для готовки громоздилась внушительная башня упаковок от дешёвых быстрых обедов, а единственный нормальный стол, использовавшийся ранее для работы, был завален бумагами и пустыми бутылками, которые также валялись и по всей комнатушке. На старых бледно-зелёных обоях с простыми вертикальными полосами более светлого оттенка красовались следы когтей и подтёки от алкоголя, бутылки, которые хозяин помещения иногда бросал от горя в стену. На древней, стоящей в дальнем углу около крохотного окошка, не заправленной скрипучей кровати сидел потрепанный Ник, уставившись безжизненным взглядом в пустоту выпитой бутылки. Всё во внешности лиса говорило о сильнейшей запущенности и полном безразличии к себе. Шерсть, когда-то ухоженная и яркая, теперь была тускла и темна от уличной грязи и пыли, местами вообще скатавшись в небольшие колтуны, а на лапах, на месте прежде белоснежных когтей, темнели корки засохшей крови. Уайлд понял, что последняя капля алкоголя выпита, судорожно разжал пальцы и просто отпустил бутылку, которая звякнула тихим колокольчиком от падения на пол. Ему было плевать на чистоту, ведь некому было его упрекнуть. Единственного зверя, слова которого возымели бы действие, он сам же и убил.       Джуди Хоппс почти год как умерла, покончила жизнь самоубийством, не выдержав горя от полученных ран. Лис ужасно покалечил её, обезумев от горлодёров. Несмотря на озверение, он до сих пор помнил вкус её крови, треск хрупких костей и звук разрываемых острыми клыками мышц. Когда он закрывал глаза, перед взором всегда вставала картина удара когтями по кричащей мордочке. Этого ему не забыть уже никогда. Тогда разразился громкий скандал, ведь было не совсем понятно, как наказывать лиса, поэтому его сразу же посадили в изолятор, где он достаточно долго просидел, пока шло следствие. Находясь в камере, он вырвал себе почти половину зубов, не желая больше даже показываться на глаза крольчихе с хищным оскалом. До самого слушания он надеялся, что сможет хоть как-то извинится перед ней, хотя это и было трудно представить. Искра надежды, поддерживавшая в нём жизнь, потухла, когда на суде он узнал о самоубийстве. Стрелка-ксенофоба, явившегося с повинной в департамент в день слушаний и с гордостью признавшегося в разрушении богопротивного союза кролика и лиса, посадили на всю жизнь, а Уайлда, который попытался вскрыть себе вены после заседания, отправили на год в психиатрическую клинику, откуда его выпустили по прошествии срока.       С тех пор, как его выписали, прошёл месяц, который он и провёл на донышке бутылки. Ему даже не дали попрощаться с любимой, умалчивая, где именно похоронили Джуди, после этого лис и пристрастился к алкоголю. Дни проходили незаметно, чередуясь друг за другом. Каждый новый день был копией предыдущего: такой же унылый и пустой, наполненный пьянством и болью. Терзаемый душевной мукой, он стал вырывать себе когти, по одному в день, надеясь заглушить в себе позывы совести, но тщетно. Сутки назад когти кончились, и тогда в голову пришла идея.       Вздохнув, он встал с кровати, еле держась на лапах и чуть не упав мордой в пол, а затем шаткой походкой подошёл к столу. Грубо скинув бутылки и документы с какими-то бумагами, он выудил из оставшегося хлама пачку с последней сигаретой, несколько засаленную по краям, и фотографию с оторванным уголком. Единственное, что у него от неё осталось. Курить он пошёл на крышу в одних коротких летних шортах, даже не надев рубашки. Находилось его обиталище в пятиэтажной старой кирпичке. С трудом поднявшись на самый верх, его встретила ледяная ночная метель, но Нику было плевать на это, алкоголь не давал телу почувствовать фатальный холод. Облокотившись у края крыши о высокий бордюр, занесённый большой снежной шапкой, он с пятого раза закурил сигарету и глубоко затянулся. Удовольствия не было никакого. Скорее это было необходимой привычкой, своеобразным ритуалом, который выполнялся на уровне подсознания. Безжизненный взгляд выхватывал из темноты огни в окнах соседних домов. Всего лишь этажом ниже жила семья песцов. В окне мелькнул маленький ребёнок, задорно пронёсшийся куда-то в глубь квартиры.       «А ведь у нас тоже могли бы быть дети», — горько подумал он.       Окрестные дома были полны жизни и радости, даже теперь, на крыше, напоминая ему о том, чего он лишился. Ник принял окончательное решение ещё вечером прошлого дня, когда хотел выдрать ещё один коготь, но не нашёл ни одного. Кто мог его отговорить? Финник отказался от друга, когда узнал о любви к крольчихе, мать умерла несколько лет назад, а больше никого не осталось. Докурив сигарету до самого фильтра, он отправил окурок в темноту между домами. Последнее дело было сделано. Достав из кармана фотографию, Уайлд в последний раз в жизни посмотрел на любимое, улыбающееся личико.       «Ты бы этого не одобрила, но я не могу по другому. Прости меня… за всё», — подумал он, нежно поцеловал фотографию и задубевшими до бесчувствия пальцами воткнул её в снег. Лис неуверенно забрался на бордюр и взглянул вниз.       «Я уже иду, морковка».       Смелый шаг вперёд, в пустоту.       Короткое чувство полёта.       Вспышка боли от многочисленных переломов.       Долгожданное забвение.