Тяжесть жизни

      Кап-кап-кап.       Дождевая вода стремительными ручейками сбегала с карниза семейного дома Хоппсов, по капле увеличивая серую лужу перед скамейкой, стоящей у самой стены и освещаемой уличной лампой, на которой одиноко сидела некогда весёлая крольчиха. Это было её любимое место, никакая непогода или позднее время неспособны были загнать её в дом. Только на ней Джуди могла заниматься своей работой, не думая ни о чём, что тяготило бы разум.       Прошло уже два года с момента, перевернувшего привычную жизнь на сто восемьдесят градусов. Она успешно прошла прогрессивную программу психологической помощи и благодаря советам своего лечащего врача мисс Файбер научилась жить в относительном мире с изменившейся собой. Семья не поскупилась, и ей почти сразу после выписки из больницы установили «хороший» протез лапы и глаза, хотя ничего, кроме как грубо удерживать предметы новыми пальцами, было нельзя, а о мелкой моторике речи вообще не шло. На работу её никто не хотел брать, сидеть же абсолютно без занятия было не для неё, поэтому, поняв что совершенно никакой карьеры и быть не может, она достала инструментарий для резьбы по дереву, который кто-то из родни в своё время оставил, да так и не забрал. Получалось довольно криво, но она не расстраивалась, продолжая упорно заниматься собой, и наступивший вечером дождь не стал причиной для откладывания на потом. Полчаса молчаливого выстругивания — и у деревянного зверька, названного Тэйлзом, наметился раздвоенный хвост. Оглядев со всех сторон результат в жёлтом свете фонаря, она привычно бросила взгляд в густые кусты, уверенно разрастающиеся на другой стороне дороги, выискивая и выжидая, появится ли или нет.       В ответ на её ожидание в темноте блеснули два едва заметных зелёных глаза, переполненных чувством вины даже спустя два года.       Удовлетворённо буркнув под нос про повышающееся качество, она продолжила работу, приступив к задним лапам фигурки. Джуди не знала, через что именно прошёл Ник, прежде чем он появился вновь. Больше года его не было ни видно, ни слышно, что, в общем-то, было вполне логично, однако, в один не такой уж плохой осенний день, сидя на скамейке и наслаждаясь смехом играющей детворы, Хоппс заметила на другой стороне дороги очень хорошо знакомую рыжую шерсть, пусть и поредевшую. Никто не спешил его прогонять, но никто, по понятным причинам, и не звал. Уайлд сначала сам пытался пройти к ней, но так ни разу и не смог сделать больше шага навстречу, постоянно останавливаясь, будто натыкаясь на невидимую стену. Проведя пару часов в абсолютно провальных попытках подойти, он бросил это занятие и нырнул в росшие у дороги кусты, с тех пор там и проживал большую часть времени. Четыре из семи дней он стабильно находился на своём привычном месте в траве, лёжа наблюдая издалека, не в силах ни изменить что-либо, ни бросить всё и начать жить. Где он добывал деньги и чем питался, было неведомо, но, как догадывалась Джуди, он иногда подрабатывал в Зверополисе, правда, неизвестно кем. Так и жили: она — большую часть времени на лавочке с деревяшкой в лапах, а он — недалеко от дороги, в кустах.       — Ай!       Выстругивая очередную полосочку дерева, маленький, но от этого не менее острый инструмент соскочил со своего пути, впившись в бесчувственный палец протеза. Такое частенько случалось, ведь она не очень уверенно владела левой лапой, однако, привыкнуть к этому так не смогли ни она, инстинктивно одёргивая лапу, ни он, дёргаясь синхронно с ней, словно лапы сами хотели понести его, чтобы помочь ей. Пусть «лежбище» лиса и располагалось не очень близко, да и темно уже было, но его реакцию Хоппс уловила по сдвинувшемуся блеску глаз. Удовлетворительно буркнув что-то про опыт, она продолжила работу, мысленно, где-то на самом краю сознания, задаваясь вопросом: через что прошёл он и почему так отчаянно ждёт?

***

      Кап-кап-кап.       Дождевая вода холодными потоками сбегала по ставшей грязной шерсти, пачкая и без того видавшую виды рубашку, но Уайлд старался этого не замечать. Всё его внимание было приковано к дому напротив. Там, на скамейке, сидела его любовь и его «добыча», как всегда вырезая что-то из дерева. Обычно звери, получив отказ или нечто подобное, стремятся сбежать подальше, но Ник не мог себе этого позволить. После нежеланного нападения его отправили в особую лечебницу, где хищников избавляли от агрессии навсегда. Там от пережитого стресса он успешно потерял способность говорить, свою охотничью суть и немного сдал в здравомыслии. Сразу после выписки он отправился к Джуди, но едва увидев ту, понял, что никаких шансов извиниться у него нет. Однако в голове намертво засела идея фикс: наблюдать, что бы ни случилось. Возможно, когда-нибудь ей понадобится помощь, возможно, умерев от болезней и истощения, он заслужит последнее в своей жизни слово «прощаю».       Отвлёкшись от своей работы, крольчиха подняла взгляд и стала смотреть в сторону кустов, словно выжидая его, и он не мог не откликнуться, продвинувшись чуть вперёд — недостаточно, чтобы было видно всю морду, но достаточно, чтобы она увидела его глаза.       «Видимо, закончила с очередной частью, — привычно подумал он. — Ты умница».       Всегда, когда крольчиха заканчивала с очередной деталью, она смотрела в его сторону, будто ища подтверждения, что он жив, он тут, лежит и терпеливо наблюдает. Ему это нравилось, словно таким образом у них был диалог, беззвучный, короткий и наполненный надеждой на лучшее будущее.       На улице уже была ночь, когда к дому Хоппсов тихо подъехала машина. Ник, дремавший в кустах, от усталости этого не заметил и не проснулся, но если бы и заметил, то со всех лап бросился к транспортному средству. Едва слышно щёлкнул хорошо смазанный механизм двери, и на землю ступила ещё одна лисья лапа.

***

      Почти все кролики уже спали, когда прозвенел короткий звонок входной двери. Весь дом проигнорировал его, кроме пары малышей, в силу возраста не желавших спать, да Бонни Хоппс, пытавшейся этих самых непослушных ребят уложить. Услышав звонок, она, бормоча под нос недовольства, пошла открывать двери. Деревушка здесь была мирная и добрая, все прекрасно знали друг друга, поэтому никто не боялся увидеть на пороге незваных «гостей». Открыв дверь, она с удивлением взглянула на ночную странницу: это была очень старая лисица, с очень жидкой шерстью и глазами, смотревшими будто сквозь неё.       — Простите, вам нужна помощь? — поинтересовалась Бонни.       — Я попала к Хоппсам? — тихо спросила в ответ лисица.       — Да, а вы кто?       — Прошу прощения за беспокойство в столь поздний час. Меня зовут Оливия Уайлд.       — Тогда вам здесь не очень рады, мисс, — сразу же похолодела старшая крольчиха.       — Я понимаю, но у меня нет иного выбора. Вы… мама Джудит, верно?       — Что вы хотели?       — Поговорить с Джудит.       — Вообще-то, сейчас ночь, она спит.       — Понимаю. Я бы пришла днём, но тогда меня остановит мой Никки, понимаете? Мой сын не должен знать, что я была тут.       — Проходите, — после недолгих раздумий она впустила старую лисицу внутрь, поняв, наконец, о чём примерно пойдёт разговор, который уже давно должен был состояться.       Проведя Оливию на кухню и налив ей горячего чаю, Бонни пошла будить дочь. Не то чтобы ей этого хотелось, ведь разговор в любом случае обещал быть не самым приятным, однако, как мать она отлично понимала гостью. Если бы кто-нибудь из её крольчат на протяжении года вёл жизнь, какую выбрал себе Уайлд, она, наверное, тоже попыталась хоть что-то изменить. Тихонько приоткрыв дверь в комнату Джуди, мать заглянула внутрь — от кровати доносилось едва слышное умиротворённое посапывание. Вздохнув, она вошла в спальню и, аккуратно присев на краю кровати, тронула дочь за плечо.       — Джу, просыпайся, у нас гость.       — М-м-м? Ма-а, сколько времени?       — Час ночи. Вставай, золотко.       — Кто ходит по гостям в такое позднее время? И зачем меня будить? Неужели это не может подождать до завтра? — сонно пробормотала Хоппс-младшая.       — Это… — на секунду Бонни замялась, не зная, как сказать дочери, кто именно хочет с ней поговорить, — это мать Уайлда.       — Что?! — сон сняло бодрой лапкой, будто его и не было. — Зачем она пришла?! Я не хочу её видеть! Не хочу!       — Мой крольчонок, пожалуйста, не заводись. Она всего лишь хочет поговорить с тобой о Николасе, — устало сообщила очевидное мать семейства. — Одевайся, поговоришь да спать ляжешь.       Джуди было невыносимо страшно представлять себе первый разговор с Ником, а о его матери она даже и не думала, но, как оказалось, это было не менее пугающе. Мысли в голове путались, пока она натягивала штаны с футболкой, а кончики ушей потряхивало от неопределённости. Она не понимала, отчего мама просто не выгнала Оливию. Ведь вполне могла, но почему-то не стала, вместо этого разбудив её посреди ночи. По-быстрому умывшись, она в темноте спустилась вниз, стараясь осторожно ступать, чтобы ступеньки или половицы не скрипели и не разбудили никого из большого семейства.       Когда она прошла на кухню, там стояла довольно напряжённая тишина. Бонни вместе с Оливией сидели друг напротив друга, глядя в свои кружки, и изредка отпивали из них. Заглянув в глаза старой лисицы, Джуди поняла, что та хочет сказать, и это ей не очень понравилось.       — Вы зря пришли, — без приветствия, с холодом в голосе сказала Джуди, пряча за маской льда свою неуверенность и эмоции. — Я не прощу вашего сына, и если ему есть что сказать, то пусть сам скажет мне это!       — Мисс Джудит, я понимаю ваши чувства, хоть я и хищница, — тихо сказала Оливия, глядя в кружку, после чего замолчала на пару секунд, нервно подёргивая облезающим хвостом.       — Ну да, я смотрю, это вы сидите без лапы и глаза, — ядовито бросила Джуди, всем сердцем желая закончить поскорее тяжёлую беседу, даже если пришлось бы оскорбить пожилую собеседницу.       Подумав над своими словами и решившись наконец продолжить, она взглянула крольчихе прямо в глаза:       — Да, я не теряла частей тела, я потеряла сразу сына. Он ничего вам не скажет, он вообще потерял способность говорить, пока «лечился» от самого себя в больнице, и просить я собралась не о прощении. Пожалуйста, ради всего доброго, что осталось на этом свете, прогоните его. Я больше не могу смотреть, как то, что осталось от моего сына, медленно умирает, в своём безумии ожидая невозможного. Я не могу смотреть, как он возвращается домой грязный и больной, словно потерявший всё бездомный.       От собственных слов у Оливии побежали слёзы из глаз, но она продолжила тихо говорить, не поднимая своего голоса:       — Я не могу больше гадать ночами, вернётся ли он вообще или мне придётся ехать в больницу, выхаживать то, что когда-то было гордым зверем. Умоляю вас, выйдите к нему завтра, выгоните, убейте в нём надежду и дайте уже умереть.       Эмоции взяли верх, больше мать Ника ничего уже не могла сказать. Поставив трясущимися лапами кружку, она встала, достала платок и, вытирая беззвучно бежавшие слёзы, тихо пошла к выходу, всхлипывая по дороге. Джуди сидела, поражённая до глубины души, а Бонни с волнением смотрела на дочь, не решаясь нарушить хрупкое молчание. Она тоже ожидала просьб о прощении, тяжёлого отказа и сильных переживаний гостьи, но не того, что услышала.       Когда с улицы донёсся едва слышный звук мотора, Джуди, не сказав ни слова, на ватных от разгоревшихся внутри переживаний лапах пошла к себе, раздумывать в одиночестве.       «Что мне этот Ник и уж тем более его мать? Вроде бы совершенно чужие звери, притом один из их рыжего семейства явно заслужил наказание. Разве не он оставил​ меня инвалидом? Он! Значит, стоит оставить всё как есть? Нет, нельзя. Его мать, по крайней мере, не заслужила своих страданий… А я что же тогда? Заслужила?! Нет! Жизнь несправедлива, почему же это я теперь должна делать шаг вперёд? А я и не должна, если уж хочет, то пусть умирает… Нет, Господи, о чём я только думаю? Так ведь нельзя. Неправильно всё это. Нельзя же быть столь равнодушной. Нужно сделать хоть что-то. Только вот что? Может быть…» — тяжкие размышления захватили всё внимание молодой крольчихи, и она сама не заметила, как наступило утро, которое так и не принесло ей отдыха, вместо него дав ощущение полусна-полуяви, где мысль и фантазию сложно было отличить от реальности.       Присев на краю кровати, Джуди не могла сказать точно, о чём думала всю ночь и думала ли вообще. Вдруг размышления просто приснились? В общем и целом чувствовала она себя прескверно и раздражённо. Выглянув в окно, настроение сначала чуть-чуть приподнялось — снаружи шёл хороший такой ливень, — а затем упало ещё ниже. На календаре был четверг, а это значило, что лис был на своём обычном месте несмотря на непогоду.       «Может, всё это был просто чёртов сон?»       Спустившись на кухню, она спросила мать про Оливию, и по ставшей серьёзной мордочке поняла: ночной визит был самым реальным на свете.       — Что ты будешь делать, Джу?       — Не знаю, мам. Честно говоря, думаю, что надо всё решить раз и навсегда.       — Правильно! Но всё же, что ты ему скажешь? Ты об этом всю ночь думала?       — Ма, — глубоко вздохнула Джуди, нервно бросив: —Давай без вот этих вот вопросов с утра, ладно?       — Я просто беспокоюсь за тебя.       — Спасибо за беспокойство. И за чай тоже. — Поставив пустую кружку на стол, она развернулась и вышла сначала в коридор, а затем, наплевав на куртку и зонтик, во двор.       Снаружи серой стеной стоял ливень, гоня по домам всех животных своими холодными и хлёсткими струями. Хоппс любила любую погоду, будь то солнечный летний день или холодный зимний, однако дождь занимал в её сердце особое место последние годы. Каждый раз, когда он шёл, она сама будто становилась душевно чище и умиротворённей. Разводя грязь снаружи, он смывал её изнутри. Вот и сейчас крольчиха шла вперёд по хлюпающей водяной жиже в сторону дороги, намереваясь покончить с гляделками в кусты длиною в год. Уайлд, как и ожидалось, был на своём месте, хоть и трясся от холода, что было заметно даже на расстоянии. Она приближалась к нему, а его глаза всё больше и больше наполнялись паникой, отчаянным страхом, не дающим пошевелиться, и всепоглощающим чувством вины. Не ему одному было тяжело. Когда нога Джуди ступила на асфальт дороги, внутри оборвалась натянутая тетива, удерживавшая эмоции под контролем.       Шаг вперёд. Желание побежать вперёд захлёстывало с головой. Хотелось подойти и, влепив пощёчину лису, обрушить любую надежду на будущее, даже на столь убогое, какое он имел в данный момент.       «Он заслужил!»       Второй шаг. Лапа потяжелела, словно наполнившись мокрым песком. Всё остановилось, стало нереальным, размылось на всех уровнях сознания, даже в собственных мыслях.       «Может, это просто помешательство? Зачем мне это? Что я тут делаю? Что скажу ему?»       Третий шаг. Лапа даже не коснулась дорожного покрытия, зависнув над ним и трясясь от едва сдерживаемого желания побежать назад. В голове забилась лишь одна мысль, естественная и привычная, будто она всегда была с ней.       «Бежать! Бежать, не оглядываясь! В дом! В спальню! Под кровать! Там меня никто не найдёт. Там никто не попросит поговорить с ним!»       Вода сбегала по зависшей лапе долгую минуту, прежде чем Джуди решила, что же ей нравилось больше, а понравилась ей четвёртая мысль, сопровождающая её весь год, рождавшаяся в секундном взгляде четыре дня в неделю из семи.       Четвёртый шаг, а за ним пятый и шестой. Вот она уже у придорожных кустов, раздвинула их в сторону и шагнула вперёд, к сидевшему в грязи почти бесшёрстному и больному лису, в страхе закрывшему морду трясущимися, испачканными в мокрой земле лапами. Несмотря на дождь, в горле у крольчихи всё пересохло от эмоций. Она и так догадывалась, сколь ужасна была его судьба, но лишь теперь, взглянув поближе, она поняла, что Ник страдал куда больше, нежели она сама. Промокший, облезлый, худой, словно спичка, державшийся за жизнь одной лишь верой в её сердце. Никто ему не помогал, наоборот, все считали его преступником и целый год, а возможно и дольше, обращались соответственно. И он не выдержал, он потерял самого себя, и не было никого на свете, кто мог бы ему помочь, кроме неё. Огонёк последней свечи горел для него всё это время на другой стороне дороги, но не было у него сил, чтобы​ даже просто подойти.       Зато нашлись у неё, пусть и после просьбы Оливии.       Взяв его за ледяные лапы, она аккуратно отвела их в стороны, чтобы увидеть его глаза. Зелёные, с красными сосудами, заплаканные глаза, из которых текли слёзы. Это были именно они, а не дождь — в этом Джуди была уверена. Никто не мог смотреть таким взглядом без слёз.       И никто не мог смотреть без слёз в ответ.       Не обращая внимания на грязь, крольчиха неожиданно обняла его, поняв наконец, что в её сердце нет и не должно было быть места злобе и мести. Каждый заслуживал второго шанса, даже он.       — Ник, пошли домой, — сказала она, когда Уайлд робко осмелился обнять её, словно не веря в происходящее, будто она могла оказаться фантомом, наведённым ослабевшим разумом.       — Всё у нас будет хорошо…