Hurricane

Я безучастно смотрю ей вслед и тяжело выдыхаю. Черт. Кто-то из нас однозначно перегнул палку. Вот только теперь уже сложно понять, что на самом деле произошло? Я слишком самовлюбленно пекусь о своих достоинстве и гордости, или она слишком заигралась? Провожу рукой по немного растрепанным прядям волос, и сажусь в кресло, где только что сидела она. Воздух словно вибрирует, я ощущаю ее запах, словно бы он пропит собой ткань обивки, словно он тяжелым ореолом витает в воздухе. Мимолетный укол вины неприятно отдался болью в районе солнечного сплетения, и мне стало тяжелее дышать. Я прикрываю глаза, и разум участливо подкидывает воспоминание: яркие синие глаза с непониманием и каким-то особенно виноватым выражением смотрят на меня. Звон в ушах сменяется тихим шепотом. « — Я уже продала ее…» Как тяжело оценивать, кто из нас двоих законченный идиот, когда жгучая гордость кричит в голове: «Плевать, плевать, найдешь лучше, не поехавшую крышей на карьере!». Это не так. Это не твои слова, Джаред. Это твои пороки пытаются прикрыться выдумками о чужих недостатках. Я снова чертыхаюсь, на этот раз вслух, и беру в руки отложенный Марго в сторону сценарий. Пробегаюсь глазами по частым строчкам и аккуратными пометками на полях, и усмехаюсь. Она действительно дышит этим. Это называется призванием. Равнодушную тишину комнаты разрывает звук вибрации разряжающегося телефона. Марго убежала просто так, оставив его здесь. Я понимаю, что выгляжу чертовски глупо и странно, но меня не покидает ощущение того, что я должен заглянуть в ее телефон. Ведь на самом деле я не должен. Виновен без вины, да, Джаред? На экране сообщение от Сары. Понятия не имею, кто это, но содержание меня интригует. «Послушала пару песен. Ты права, голос охренителен. Теперь, походу, понимаю, о чем ты. Хотя я бы и вживую послушала. Приятной ночи!» Женщины. Сдавленно хмыкаю, и кладу телефон на место. Сижу еще с полминуты, тупо уставившись на электрический огонь, а потом вспоминаю, что одна из них только что вслепую выскочила на темную заснеженную улицу незнакомого города. И она очень много стала для меня значить, чтобы я вот так просто сдался своей ослиной натуре.

***

Холодно. Только выбежав из дома и пройдя около сотни метров по посыпанной гравием дорожке заповедника, я поняла, что «побыть наедине с собой» — хреновое желание, когда ты находишься в лесах Аляски в Рождественскую ночь. Поняла это, а то, из-за чего я чувствую такую жгучую обиду, не поняла. Из-за сомнений в его голосе? Черт возьми, Марго, ты сама выставила себя идиоткой, причем уже второй раз! Что еще он должен думать? Останавливаюсь возле заледеневшего прудика и смотрю на свои ноги. Руки ужасно замерзли, даже карманы на куртке не помогают, пальцы начинают коченеть. И все-таки я не возвращаюсь обратно. Потому что у меня есть дурацкая гордость, которая кричит о том, что пока за мной, как за маленькой, не придут, я с места не сдвинусь. Так и буду стоять тут, словно ледяная статуя, в которую к утру и превращусь, с такими темпами. Вся суть заключалась в том, что он не тот веселый и позитивный чувак, который, увидев тупую женскую истерику, побежит в ночь за истеричкой, чтобы упасть к ее ногам и клятвенно молить прощения (опять-таки, за что, Марго?). Где-то вдалеке, соглашаясь с ходом моих мыслей, ухнул филин. А я, словно по сигналу, разрыдалась. Слезы сами собой катились из глаз по щекам, что на морозе было отнюдь не самым приятным ощущениям. Обижалась я прежде всего на себя, на свою глупость, на свое неумение держать язык за зубами и на то, как сильно я успела полюбить этого мужчину всего за три дня. Я хоть сейчас готова была звонить и отказываться от этой идиотской роли, лишь бы доказать ему, что я просто запуталась, и на самом деле я люблю его, а не его роль. Так по-детски, по-глупому и наивно. Только подростки доказывают что-то друг другу, совершая безрассудные и бессмысленные поступки, чтобы прикрыть свои бессмысленные и безрассудные грешки. Он прав. Я нуждаюсь в нем, как в воздухе. Не только потому, что я схожу с ума, и мне нужна помощь, не потому, что я вечно влипаю в неприятности, не потому, что я в силу подросткового максимализма, который не оставил меня в мои двадцать пять, не смогу жить без него. Я смогу. Просто хреново смогу. Он нужен мне, чтобы я смогла повзрослеть. Перестать бояться себя и своих чувств и мыслей, перестать сомневаться в тех, кто уже точно доказал мне, что им можно доверять. Я вздрагиваю, когда его рука ложится на мою талию. Он молча становится рядом, так же, как и я, вглядываясь в толстый лед пруда. Я не вижу его, я даже не повернула головы, но я точно знаю, что это он. Чувствую исходящую от него атмосферу. Атмосферу… Джареда Лето. — Нужен, — шепчу я, не меняя положения головы. Чувствую, как сильнее сжимаются его пальцы. — Я знаю, — тихо отвечает он. Конечно, знает. Он видит меня насквозь. И раз он все еще здесь, значит ты правда любишь его, Марго. — Хватит мерзнуть, — твердо произносит Джаред, утягивая меня вслед за собой по дорожке, ведущей к дому. Мне почему-то становится смешно. Всю угрюмость и тяжесть как ветром сдувает, когда рядом этот мужчина. И, почувствовав его силу, я понимаю, что мне хочется чего-то сильно отличающегося от грустных разговоров и нелепых обид. — Ну вот. А было интересно, — шутливо протягиваю я. — Чем предлагаешь заняться вместо этого? Он останавливается, и я вижу торжествующую усмешку, которая пляшет на тонких губах. — Греться, — хрипло произносит мужчина, распахивая передо мной дверь дома.

***

— Не так просто, — сквозь тяжелое дыхание шепчет Джаред, когда я тянусь к ремню на его джинсах. Я удивленно поднимаю брови. Я слишком распалена, чтобы остановиться. Я чувствую, как горит огнем моя обнаженная кожа, такой же жар исходит и от его тела. И потому мое опьяненное сознание отказывается понимать, в чем дело. Джаред сам расстегивает злополучный ремень и быстро вытаскивает его из штанов. Я завороженно наблюдаю за его действиями, и прихожу в себя лишь когда этот ремень туго затягивается на моем затылке, а я перестаю видеть хоть что-нибудь. Сильно пахнет кожей, металлическая пряжка неприятно холодит кожу, от чего по телу пробегает стая мурашек. Я действительно ничего не вижу. Поначалу это чувство сильно пугает. — Джаред?.. — непонимающе выдыхаю я, цепляясь руками за его локти. — Тщ-щ-щ, — бархатным шелестом раздается в левом ухе. — Спокойно. Я нервно сглатываю, чувствуя, как туго затягивается узел внизу живота. От услышанного хочется рычать и биться, словно я в клетке. Воздуха перестает хватать, и я начинаю жадно и глубоко дышать. — Нравится слушать меня? — на этот раз осторожный шепот звучит в правом ухе, и моей кожи за мочкой касаются горячие губы. Я слышу тяжелое и хриплое дыхание Джареда, когда он спускается к ямочке возле основания шеи, чувствую, как хмурятся его брови. Он сжимает зубами кожу на ключице, и я не сдерживаю вскрика. И меня грубо затыкают жестким и требовательным поцелуем. Он давит на меня. Тяжестью возбужденного тела, физическим и моральным превосходством, властными действиями и дурманящим голосом. Больше никакой мягкости я в нем не вижу, словно бы мило спящий в тени одинокого дерева в поле лев внезапно проснулся и чувствует себя чертовски голодным. Мягкий шепот тоже превращается в несдержанный рык, когда он одной рукой вдавливает мои запястья в подушку над моей головой: — Будешь слушать. Внутри происходит настоящий взрыв эмоций. Я задыхаюсь от возбуждения и желания, и понимаю, что что-то во мне действительно поменялась. Я не вижу его, не могу даже пытаться предугадать, что он сделает в следующее мгновение. Я ничего не могу контролировать, потому что его руки крепко сдерживают мои запястья. Я полностью отдана под его влияние, он владеет не только ситуацией. Он владеет мной. Его рука собирает мои волосы, наматывая их на запястье, и он тянет меня к себе. Горячие губы ложатся на мой рот, жадно, словно в последний раз. Зубы кусают меня за губу, и я сдавленно стону ему в рот. И, отвлекшись на это ощущение, прихожу в себя только тогда, когда внезапно резко ощущаю его внутри. Кричу от неожиданности и едва заметной в буре других чувств боли. Сознание взрывается, я даже не понимаю, что он шепчет мне, только слышу хрипловатый бархатный тембр, и мне кажется, что каждый нерв во мне напряжен, словно струны гитары, а он своим голосом играет на них, и рождается мелодия моих стонов и криков. Невероятно, как много может сделать только голос. Всего лишь голос. Он выпускает мои руки, позволяя дотронуться до себя, и я вцепляюсь в его плечи ногтями, стараясь прижать его к себе сильнее. От этого тяжелее дышать и невероятно жарко, но я действительно тяну его на себя, и сразу чувствую, как впиваются в шею его зубы. Снова кричу, на что он отвечает мне львиным рыком в ухо: — Прекрасно, девочка. Кричи. Я тоже люблю слушать. Это срывает крышу. Я забываю, как дышать, голова начинает кружиться, кажется, что сердце сейчас разорвется на части. Последние его толчки, и я как будто теряю сознание. Даже когда я чувствую, что он опустился рядом и расстегнул чертов ремень, в глазах по прежнему темно. Странные серые и радужные круги сменяются нечеткой картинкой потолка. Я пытаюсь отдышаться, и понимаю, что у меня сильно першит в горле, а когда я открываю рот, чтобы что-то сказать, приходит ужасное осознание того, что я сорвала голос. Горло сильно болит, пока я сипло и хрипло пытаюсь прошептать какие-то слова. Джаред рядом мягко смеется. Ему откровенно весело. — Теперь будешь кричать шепотом, — мужчина ласково целует меня в переносицу, и я смущенно кусаю губу, пряча лицо на его плече. Он отстраняется от меня, закутывая в одеяло, целует в висок и прижимает к себе так, что я слышу его сердце. — Увидимся утром, на Рождество.