стагнация

Чимин валяется на пледе, суетно перебирает ногами, то зарывая ступни в песок, то с размахом вытаскивая их оттуда. Он нагребает на свои ступни горку песка, дёргает пальцами, разрушая её, и смотрит куда-то на горизонт. Юнги почти, ну, заворожён. Чимин для него такой глубокий и притягательный, что даже руку страшно протянуть – вдруг развеется по воздуху. На Чимине льняные бежевые шорты, которые задираются, стоит ему присесть, и от которых у Юнги дерёт горло. Он пытается сглотнуть, но во рту и горле сухо, и внутри расползается неприятный колкий спазм от этой сухости. У Юнги пустые позывы сглотнуть и, кажется, пустые дёрганья сердца, которое только делает вид, что качает кровь. У Юнги внутри – огромный такой застой, просто невероятный. Юнги нужно срочно что-то сделать. Чимин красивый просто до жути, он вписывается в этот песчаный пейзаж, огороженный горизонтом, как диковинный коралл, выброшенный на сушу. Такой смуглый, с чёрными, недавно покрашенными волосами, укрытыми от солнца белой кепкой. Юнги представляет, как собьёт её с головы Чимина, стукнув по козырьку, как откроется голова Чимина с очаровательно взлохмаченными волосами и как слезет тень с его лица. Чимин сделает это своё непонимающее выражение лица, граничащее с обидой и весельем одновременно, а потом вскрикнет что-нибудь вроде: «Хён, ну за что?!». И примется поправлять волосы. Очаровательный Чимин, отчаянно не любящий быть очаровательным. Юнги должен с этим что-то сделать. Эта мысль вкручивается в его череп, как сверло дрели, оставляет огромную дыру и закрепляется – всё остальное улетучивается настолько далеко, что Юнги даже забывает, что оно когда-то существовало. Фигура Чимина перерезает горизонт и закрывает собой солнце. В Юнги вдруг расцветает острое чувство ирреальности, – может, ему голову напекло, может, ещё что-то, – он теряет самого себя и выдаёт: - Хочу тебя, - сердце дёргается колко внутри, и конец фразы получается обрубленным, неловким, повисает между Чимином и Юнги уродливой культей. Чимин отвечает просто: - Хорошо. Юнги облизывает сухим языком губы (нервное) и уточняет: - Трахнуть. - Я понял, пошли. Чимин в последний раз ломает горку песка у себя на ступнях, встаёт резко и выдёргивает ноги из неё. Юнги смотрит снизу-вверх, хочет охватить взглядом всего Чимина, но смотреть получается только на ноги. Они у Чимина плотные, набитые мышцами, как подушка пухом, и при каждом, даже самом лёгком движении перекатываются под кожей, натягивают её. У Юнги в горле становится туго и почти больно, сил смотреть нет никаких, но оторваться невозможно совсем. Шорты собираются складками у Чимина на заднице, и он одёргивает их, оборачивается. У Юнги в голове вертится целая куча всякого дурацкого, и особенно ярко – дебильное «почему?». Оно фигурирует среди всей той каши, яркое и громоздкое, огромными буквами. Вслух Юнги не спрашивает ничего. Он смотрит в глаза Чимина, не видит там ничего, кроме солнечного света и песка, и тупо встаёт, как по команде. Чимин ведёт его за здоровый валун метрах в четырёхстах от того места, где они расположились. Валун уходит под воду, полоса пляжа в этом месте почти пейзажная. Дно неровное, оно резко уходит вниз – это видно по тому, как прозрачная голубая вода вдруг становится синей. Вокруг ни души, место само по себе очень беспалевное, но Юнги даже не додумывается обратить на это внимание. Чимин не смотрит на него ни секунды, а ещё становится вдруг весь каким-то мягким, как имбирный пряник. Юнги очень хочется взять его за руку – ладони у Чимина маленькие, почти крошечные, и Юнги даже фантомно чувствует, как одна из этих ладошек утонула бы в его широкой ладони, как он обхватил бы её всю, будто суть Чимина, накрыл бы, взял бы себе и оставил. Но вместо этого Юнги хватается за отполированный морскими волнами выступ валуна. Он гладкий и горячий, а ещё невероятно сухой. Юнги ведёт по нему ладонью, они с Чимином обходят валун полукругом и оказываются по колено в воде. На пальцах у Юнги остаётся соль, а на плечах вдруг тяжёлым питоном устраивается чувство ошибки. И он всё ещё чувствует, что должен что-то сделать. - Хён, я… - Чимин смешно давится окончанием фразы, когда Юнги оказывается у него прямо перед носом. Он упирается своим лбом в козырёк кепки Чимина, а потом дёргает головой, сбивая её, и улыбается вдруг одними губами. Юнги не умеет читать по глазам, поэтому в глазах Чимина не видит ничего (он упорно игнорирует грёбаное слайд-шоу из простецких картинок, которое крутится у того в глазах, почти впиваясь в Юнги вместе со взглядом Чимина). Юнги ничего не хочет слушать. Он чувствует, как волны скользят по ногам, и, на самом деле, ему кажется, будто он тонет. Чимин засасывает, как трясина, как воронка. Убивает, как морская буря. Юнги хочет спастись. (Юнги отрицает самого себя) Он вдавливает Чимина в просоленную поверхность камня, притирается к нему – встаёт, как по команде. Чимин охает, приподнимает руку и нелепо держит её рядом с шеей Юнги, будто боясь положить. Юнги подставляется сам. Ладошка ложится аккурат на позвонок, идеально укладывается в изгиб шеи, и Юнги от этого ведёт. Он теряется в собственных ощущениях и совсем перестаёт понимать и чувствовать себя. Юнги хочет спастись. Юнги хочет навсегда во всём этом потеряться. - Что же ты творишь?.. Они трутся с Чимином друг о друга, как неловкие школьники, стоят вплотную, и воздуха между ними – меньше, чем на вдох. Губы Чимина пухлые, налитые кровью и матово блестящие в этой невероятной морской пустыне. Юнги облизывает их сам: впечатывает язык с нажимом, расставляет руки по бокам от плеч Чимина и давит на него всем собой, теряя чувство реальности, равновесия, теряя все чувства разом. Чувство, колотящееся в Юнги, даже не желание. Это чувство просто Чимин. Оно дикое и непонятное, и Юнги его боится, но, господи, оно потрясающее. Чимин бубнит одно невнятное хёнхёнхён, как мантру, и лезет целоваться. Юнги не против. Он вообще-то не любит целоваться, это не очень гигиенично и очень интимно, но с Чимином клёво. Юнги смотрит на него полуприкрытыми глазами сквозь нависающие ресницы – и весь Чимин будто бы для Юнги создан. Такой идеально вписывающийся, что пугает. Юнги трусит. Он отрывается резко от губ Чимина, так что между повисает нить липкой слюны, провисает посередине и рвётся, рушась куда-то между их тел. (Юнги пугливый, как котёнок, когда дело касается его чувств) Чимин смотрит озадаченно – и Юнги разворачивает его, с силой вминая пальцы в расслабленные плечи, впечатывает в нагретый камень. - Э-эй… - Чимин ещё охает тихо-тихо, оттопыривает задницу и вжимает её в пах Юнги. Юнги смотрит слишком глубоко, видит в каждом движении Чимина подвох, и это его немое согласие для Юнги – «я принимаю тебя любым, хён». Юнги хочет, чтобы всё было проще, чтобы без всех этих «я тону в тебе, Чиминни», «для тебя что угодно, хён», чтобы «я хочу тебя» – и ничего больше. Но не получается. Юнги вслепую цепляет кнопку на шортах Чимина, сбито прокручивает её между пальцев, сам не понимая, что творит, и ни на минуту не отрывается от Чимина ни в мыслях, ни в действиях. Чимин не помогает совсем – только вдавливает Юнги в себя, заведя руку тому за спину и вцепившись пальцами в ягодицу, горячий, страстный, прямо как этот день. Чимин жадный. У него крепкие пальцы, хватка крепкая тоже – наверное, останутся синяки. Юнги представляет себе собственную ягодицу с пятью синими точками, и его это, чёрт возьми, заводит. Он рычит, хватает Чимина за бёдра обеими руками, трётся о него. Бельё Юнги стягивает с Чимина только со второго раза, потому что в первый плавки цепляются за стоящий член – Чимин хныкает как-то слишком низко для своего голоса. Юнги раздевает себя (на нём только шорты), скидывает одежду куда-то за камень, надеясь, что там нет воды. Член горячо зажимает между ягодиц Чимина – там мгновенно становится влажно, с Юнги течёт так, что даже немного стыдно. Он чуть отодвигается от Чимина, пару раз шлёпает головкой по заднице – смазка остаётся вязкими мутными каплями на смуглой коже. Задница у Чимина твёрдая, с глубокими ямками по бокам, красивая настолько, что пиздец. Юнги хочется упасть, отпустив себя, и захлебнуться. Чимин с ума сводит, вставить ему хочется настолько, что член начинает пульсировать, а яйца тянет. Юнги сплёвывает на свои пальцы, отодвигает в сторону одну ягодицу (Чимин стоит почти раком, гнёт спину и утыкается лицом в сгиб локтя, а второй рукой помогает Юнги, придерживая другую ягодицу) и проходится ими по промежности пару раз. Сплёвывает ещё раз и только притрагивается пальцами, как Чимин выдаёт: - Не надо, хён, - давится наверняка отсутствующей слюной и продолжает, - я сам… себя… ну… Горячо. - Блять, - как же горячо. Юнги башню сносит от этого. Он шлёпает Чимина по заднице – звук врезается в отшлифованный камень, отлетает от него, как шарик, и бьёт Юнги прямо в лицо. Как же, сука, горячо. Он резко вставляет по самые яйца – член входит туго, но мягко и не больно. Чимин реально растягивал себя, может, даже трахал пальцами, может, кто-то трахал его, но Юнги это ничуть не волнует. Ему туго, горячо и влажно. Идеально. Он вжимается в Чимина сзади, прижимается своей скулой к его уху и застывает так на секунду. Даже если Чимина кто-то трахал, это многое упрощает. Юнги даже хорошо. Но. - Я… представлял тебя… - Чимин шепчет ему куда-то в подбородок, задевает лицо своими невозможными губами. Юнги не нравится, нет, нет, ему было так хорошо, когда он думал, что Чимин не его. Но Чимин умудряется сломать всё ещё больше. - Представлял, когда трахал сам себя пальцами. Сухие губы Чимина шкрябают по коже Юнги, и слова шкрябают тоже, только по мозгу. Юнги ловит панику губами, выдыхает длинно – и срывается. Он толкается размашисто, выходит полностью и входит, стенки входа обхватывают головку, сжимают её чувствительные края, а Чимин почти кричит. Он дёргается под Юнги, сжимает его ягодицу, заведя руку назад, и, кажется, сходит с ума. Фраза Чимина всё ещё висит между ними – у Юнги в голове так точно. Он вытаскивает член, сплёвывает на него ещё раз, крепко берёт Чимина за бёдра, подтаскивая к себе, и начинает толкаться быстрыми глубокими толчками. Чимин хрипит, выдыхая «хёнхёнхён» в такт толчкам, будто Юнги выбивает из него это чёртово «хён». Его уже тошнит от этого слова. От собственной неразберихи, которую вызывает Чимин, тошнит тоже. Юнги хватает его за загривок, тянет на себя и не даёт поцеловать (Юнги настолько зол на самого себя, что на собственные почти чешущиеся губы даже не обращает внимания). А Чимин тянется отзывчиво и чувственно, выгибает напряжённую шею (ему наверняка неудобно, но он наслаждается), так что видно, как колотится ярёмная вена под кожей. Кожа Чимина, покрывающая его синие толстые вены – это всего лишь налёт песка, невесомый, лёгкий и полупрозрачный, Юнги достаточно подуть, чтобы обнажить всё это, вытащить наружу. Он трахает Чимина так, будто собирается вытащить наружу его душу. Вода волнуется, обхватывая их ноги, плещется – у Юнги перед глазами весь пейзаж похож на карикатуру того, что между ними с Чимином, на извращённую пародию того, что у него самого внутри. В том, что внутренний мир Чимина его совсем не волнует, Юнги будет убеждать себя позже. Питон на плечах намокает, становится скользким и сползает куда-то в воду – Юнги насрать. Чимин узкий, идеальный и только его. Юнги хотелось бы посмаковать эту мысль, но он не успевает: Чимин дёргается вдруг, выкрикивает что-то звонко на диалекте (наверняка нецензурное) и кончает. Юнги вдалбливается в него ещё пару раз, а потом прижимает к себе вплотную, почти отрывая ноги Чимина ото дна – и тот жмётся в ответ так отзывчиво, с такой готовностью. Юнги сладко спускает прямо в Чимина, крупно вздрагивает, когда сперма толчками выходит из него, и даже тогда не вытаскивает член. Замирает. Юнги хорошо. Он чувствует, что спина обгорела – и ему насрать. Там, где Чимин касается его, намного горячее. Наверное, быть с Чимином было бы клёво. Это даже на простой секс не было похоже, оставлять это на один раз Юнги не хочется тоже. Юнги хочется чего-то пугающего. Он снова уходит в свои мысли, всё ещё вжимая Чимина в себя, не выходя из него. Голос Чимина режет слух неожиданно и оттого неприятно. Чимин спрашивает, в полупрофиль поворачивая голову: - Это что-нибудь значило? И Юнги готов поклясться, что секунду назад он бы сам сказал Чимину, что это что-то значило, даже не дожидаясь его вопроса, но голос Чимина вдруг сшибает с Юнги послеоргазменный флёр. Сердце ухает, обрывается и больно падает вниз. Юнги снова трусит, боится двигаться вперёд, блять, какое же он ссыкло. Это значило и значит для него настолько пугающе много, что он отвечает только короткое невнятное: - Нет.