стагнация

Чимин вползает в ванную вялым и разбитым, с еле открывшимися после сна глазами. Он совсем не выспался, крутился всю ночь и смог уснуть часа два назад – спать всё ещё хочется жутко. Пар бьёт в лицо неожиданно, реакция у Чимина тупая и замедленная: он успевает дойти до раковины, снять с себя толстовку, в которой спал, и только потом понимает, что ванна занята. - Блин… Ему до ужасного плохо. У Чимина внутри вроде как пустота и растоптанная надежда, а на сердце – хлёсткая такая пощёчина от собственной жизни, огромная вмятина от тяжеленного ботинка, которым в него втопталась любовь. Внутри всё противно тянет, пар тает испариной на чувствительной спросонья коже. Чимина в жар бросает. - Я зайду попозже, - голос у Чимина жалкий и подавленный, весь Чимин, на самом деле, такой. Он совсем ещё не проснулся, бубнит что-то, самому себе не отдавая отчёта. У Чимина вообще последние пару недель проблемы с мыслительным процессом: он всё не может выкинуть из головы Юнги, такого неожиданно раскрытого, тянущегося к нему и предсказуемо холодного. Юнги импульсивный, и это круто, Чимину нравится очень – но Юнги подавляет свои импульсы, сбегает от их последствий и вообще, по мнению Чимина, творит с собой и окружающими какую-то херню. С самим Чимином творит какую-то херню. Чимин разворачивается заторможено, чтобы вернуться в комнату и подождать. Он сжимает в руке толстовку, так и не успев надеть её, и шлёпает босыми ногами к двери. Там за дверью – усеянная спящими придурками гостиная Джина, Чимину повезло, что он уснул на диване. Надо бы открыть окно… Рука появляется из-за шторки неожиданно, худощавая и залитая жёлтым светом ванной, - Чимин её даже не замечает, пока она не вцепляется в локоть. - Останься. Твою мать, думает Чимин. Юнги тащит его мокрой скользкой рукой сильно (не то что бы это было неожиданностью), мышцы мнутся под пальцами, как размятый пластилин. Будто бы тело Чимина говорит ему «о, да, пускай он тащит меня, куда хочет». Чимин ничего не успевает сделать – он не уверен, что вообще стал бы что-то делать, если честно – и тупо переступает бортик, влезая в ванну. Толстовка в руке сразу же намокает, повисая чёрным тяжёлым мешком, и только тогда Чимин о ней вспоминает. А потом он поднимает взгляд, щурится сквозь намокшую, свисающую прямо на глаза чёлку и перестаёт существовать. Юнги стоит прямо под душем – его светлые волосы раскатаны мягкими полупрозрачными прядями по всему лбу – и смотрит, не отрываясь совсем, вкручивает свой взгляд в Чимина, сверлит в нём дыру (у Чимина и так в сердце огромная дыра из-за него). Юнги голый, и судя по взгляду – морально он сейчас тоже обнажён перед Чимином. Чимин теряется совсем, роняет свои тяжёлые мысли, и они разбиваются о дно ванны вместе с каплями воды. - Чиминни… Только не снова. Чимин не хочет снова. Ему не нравится так безответно, как получилось в прошлый раз. Нет, которое Юнги тогда еле выдохнул, дробью прошлось через всё тело Чимина, уничтожило мозг и разорвало сердце. Чимину горячо – и внутри, и снаружи – а Юнги стоит и смотрит. «Чиминни» заплывает в его уши, перерубает что-то внутри – и Чимин перерождается. Он думает о том, как ему это всё противно и о том, как же этого безумно хочется, одновременно. Чимин расслабляет пальцы, совсем забывая про толстовку, и орёт сквозь шум: - Тебе спинку потереть, а?! – конец фразы подскакивает почти до фальцета, и тогда Чимин просыпается окончательно. Чимин вроде как больше, чем зол. Он взбешён. Чимина перемыкает. Он похож на оголённый провод, который вдруг засунули под воду – его коротит просто невероятно. Он рыкает Юнги в лицо «я потру, хён» и разворачивает его спиной к себе. Юнги шикает, когда пальцы Чимина вцепляются за самый край плеча, сжимая кость – больно – и упирается руками в кафель. Чимин жмёт Юнги на спину, проходится по ней рукой, взглядом проходится тоже, и останавливается на ягодице. Сжимает её крепко, так чтобы было действительно больно – разгорячённая мокрая кожа мягко подставляется под пальцы, а мышцы под ней наливаются, начиная пульсировать. Юнги стонет. Хриплое надрывное «ааа» вырывается из него почти стыдливо, растворяется в пару, который повсюду, и впитывается в затирку между кафельных плиток. Чимин не ожидал. Вообще не понимал, что делал, не рассчитывал на такую реакцию и не ждал её. Чимин просто хотел оставить след, потому что следов Юнги на нём, в нём слишком много. Юнги разворачивается резко, так что Чимин даже уловить движение не успевает, вцепляется в его загривок пальцами-костяшками и тянет на себя. Губы Чимина с размаху впечатываются в приоткрытый рот Юнги, колются изнутри от удара, как засохшие крошки песочного печенья (наверняка позже они распухнут), а Юнги запихивает свой язык в рот Чимина с такой силой, будто думает, что его начнут выплёвывать. Чимин не выплёвывает. Он вообще никогда не мог отказать Юнги, и, возможно, это корень всех его проблем. - Да, обязательно, - Чимин заводит руку Юнги за голову, хватает за подбородок и надавливает на щёку в ответ, - обязательно потрёшь. Позже. – Юнги бубнит сбивчиво, и эта суета в его речи так необычна, так неуместна; его заплетающийся шепелявый язык перемалывает слова, как ржавый конвейер. Их обоих скручивает в какой-то непонятной больной позе, прижимает прямо к стене – и больше не говорит никто. Юнги поворачивается к Чимину лицом – его горячая ягодица выскальзывает из чиминовой хватки – зажимает обеими ладонями его лицо и смотрит. Щурится сквозь воду, наверное, ищет в Чимине что-то. У Чимина есть секрет: в нём, блять, ничего нет. Потому что Юнги ничего не оставил. Чимин выдавливает из себя: - Это тоже ничего не значит? – вода заливается в его рот, затекает в уши и стекает с ресниц. Видно плохо, слышно тоже. Чимин находит самого себя в окружающей обстановке. У него помутнение, и как навязчивая идея – Юнги. Юнги смотрит на него сквозь воду молча и не отводя взгляда – а потом закрывает глаза и прижимается лбом ко лбу. Он дышит Чимину в рот и, кажется, что-то произносит, а у Чимина в голове в этот момент одно громкое и болючее, как удары барабанной палочки по кости «я не хочу тебя терять, пусть даже так, пусть тебе всё равно, но я не хочу, не хочу, не хочу». Чимин теряет свои неустоявшиеся ещё до конца принципы и превращается в тривиальное «хочу – не хочу». Юнги он хочет очень. Чимин прерывает его на полуслове – в голове случается здоровенный бум, ему хочется Юнги просто адски, и боли, которую Юнги причиняет, хочется тоже; у Чимина дерёт всё внутри, поэтому он шепчет сбивчиво и почти неотличимо от звука льющейся воды: - Я согласен даже так, - и обнимает Юнги за плечи. Так по-детски и совсем неподходяще ситуации. Юнги в ответ не обнимает. Чимин просовывает свою руку между их тел, гладит распаренный живот Юнги пальцами и накрывает своей ладонью его член. У Юнги стоит (Чимину нравится). Чимин медленно сжимает ладонь в кулак – смакует – и пару раз резко проводит вверх-вниз. Кажется, у Юнги внутри в этот момент что-то обрывается, или он просто сходит с ума – захлёбывается вдруг стекающей сверху водой, тяжёлым воздухом между ними, чуть толкает Чимина и вцепляется в ремень на его брюках. Юнги дёргает пряжку туда-сюда, будто вообще не видит, что делает, а потом почти отрывает пуговицу – она повисает слабо на нитке – и Чимин смеётся. Ему плохо настолько, что даже плакать не хочется, просто смешно становится. Как же ему, господи, безумно нравится Юнги. Весь такой противоречивый: вот он стоит, не зная, что делать, а в следующий момент его переклинивает. Такого дикого Юнги редко можно увидеть, и Чимин точно уверен, что в сексуальном плане никто в их компании таким Юнги не видел. У Чимина в голове одно дебильное, совершенно точно ошибочное, но такое нужное, такое сладкое «я особенный». Чимину нравится, нравится настолько, что колет пальцы ног и рук – не терпится. Чимин искренне не понимает, почему для Юнги это ничего не значит – ведь не может быть настолько горячо, настолько хорошо, когда тебе всё равно. Не может, не может, не может – Чимин точно уверен, и он готов бы думать об этом сутки напролёт (он так и делал последние две недели) – но Юнги вдруг прижимается вплотную, трётся своим членом о член Чимина, и только тогда до того доходит, что он уже без штанов. Юнги обнимает его за шею, прижимает к себе обеими руками и дышит в шею. Его вдохи – это еле слышное «Чиминни», выдохи – «пожалуйста», он водит губами по коже, и Чимина обкидывает крупными мурашками. Юнги толкается вперёд, твёрдая головка проезжается по паху Чимина, соскальзывает к его бедру, и Чимин уже готов. В этот момент он действительно готов на всё – пусть даже это будет так пусто для Юнги, так незначительно. Но для Чимина этот момент – целая сверхновая. Юнги притирается ближе, так что расстояние между ними – сотые доли нуля, и обхватывает оба члена своей рукой. Ладони у Юнги жёсткие, твёрдые, а подушечки пальцев грубые даже под горячей водой. Наверное, так у всех музыкантов. Руки Юнги великолепные, созидающие – Чимин потерян в них навсегда. Юнги начинает дрочить резко, сжимает руку сильно – ещё чуть-чуть, и было бы больно. Чимину нравится просто до невозможного, Чимин себя не ощущает, и он вроде как просто эссенция о-да-мин-юнги-делай-со-мной-что-хочешь. Так к кому-то относиться – это просто неправильно. Это невозможно. Так не бывает. - Хён, хён, хён. Чимин кладёт свою ладонь поверх ладони Юнги, сжимает, и это как извращённая метафора – давай я помогу сделать самому себе больнее. Чимин помогает с радостью. Поддерживает ритм Юнги, смотрит на него исподлобья: лицо близко настолько, что не попадает в фокус. Юнги белый, как пар, такой же зыбкий и непостоянный: вот он стоит стеной, ничего, кроме него, не видно – а в следующий миг оседает крохотными каплями воды, растворяется в себе, в своей вечной драме. Юнги пихает свою драму, выливает её на Чимина, как ведро с водой – на, Чиминни, лови. Чимин поймать не может, он захлёбывается. Юнги хочется или любить до конца жизни, или ударить так, чтоб щека налилась красно-фиолетовым, чтоб распухла, чтоб зуб вылетел по-киношному – о Юнги так многие говорят. А Чимин его целует – и такое, наверное, в голову ещё не приходило никому. Он даже отчёта себе не отдаёт, лезет длинным языком в узкий рот Юнги, гладит его нёбо, скользит по нижнему ряду зубов и прихватывает зубами нижнюю губу Юнги – почему-то сжимает сильнее, чем следовало бы. Юнги стонет – и Чимин кончает в ту же секунду, когда обрывается его стон, низкий и жёсткий, как удары капель о дно ванны. Конец какой-то убийственно быстрый и внезапный, примерно также Чимин начал сходить с ума по Юнги. Просто: «Вот, познакомься, это Юнги-хён. Он тебя сейчас послушает», - и позже, уже в сторону: «Он берёт очень высоко. Тебе понравится». Глаза Чимина тогда мазнули по Юнги невзначай, очень заинтересованно и волнительно – ведь это тот самый хён, о нём дико круто говорят; а потом его взгляд скучковался, зрачки свалились в маленькие узкие глаза Юнги, как бильярдные шары в лунку. И всё. Действительно, это было всё. На этом Пак Чимин закончился. Вместо стона у Чимина вырывается неконтролируемое: - Хён, ты мне нравишься. Очень. Юнги выпаливает в ответ, заглатывая конец фразы Чимина, будто бы только этого и ждал: - Я знаю, - его слова острее ножа, они врезаются в сердце, пронзают душу. А потом Юнги утыкается лбом в ключицу Чимина, замирает. И н е о т с т р а н я е т с я .