стагнация

Юнги забивает на всё дня три. Он сидит перед контроллером, пялится в строчки на мониторе и ничего не делает. В голове очень круто – там пусто, только редкие бессвязные мысли, больше напоминающие дебильные анимации, бьются, летают туда-сюда и раздражают. Юнги очень задолбался своими не к месту вспыхнувшими чувствами. Нет, серьёзно, в какой момент он вообще во всё это вляпался? Он всегда смотрел на всё просто, и Чимин не исключение – просто Чимин. Просто, хмыкает Юнги. Он заблудился где-то в самом себе, потерял нить собственных чувств. Наверное, это случилось, когда он впервые увидел Чимина. Юнги тогда с Намджуном были в творческих поисках, искали что-то необычное и своё собственное, пытались научиться быть самими собой. Они перерождались, переставая следовать за кумирами, были в поисках своего собственного пути. Юнги сжимал пальцами переносицу, жмурился до точек перед глазами и матерился просто ужасно (про себя, на самом деле, он матерился ещё хуже), а Намджун советовал ему засунуть свой перфекционизм в жопу хотя бы на какое-то время, встать на ноги с теми средствами и возможностями, что у них есть, и потом уже идти дальше. Юнги посоветовал Намджуну самому сходить в жопу и выставил из общей студии. А Намджун, сука, вернулся вечером и втихую сломал жизнь Юнги. - Это Чимин. Тебе понравится, - речь у Намджуна была отрывистой, как и его мысли. Умники часто так разговаривают, без причин и прочего – одни только следствия, потому что причины для умников обычно очевидны. Юнги кивнул и отвернулся к контроллеру – давай, удиви меня. Чимин был смешным, похожим на неказистую маленькую птичку. Такой весь взъерошенный, замкнутый даже внешне: плечи приподняты, руки в кармане огроменной кенгурушки; было непонятно, какой у него размер – только сухие ноги, жёсткие даже на вид, торчали. Он сидел справа от Юнги и всё время косил на Намджуна, будто ждал, что тот всё за него сделает, и выглядел, если честно, немножко никаким. Намджун подкатил кресло на колёсиках, уселся по другую сторону от Юнги и сказал тихо: - Что-нибудь, где поменьше английского. У него произношение не очень, но это поправимо. - Ты привёл его, чтобы он мне тут народные песни пел? Справа что-то стукнуло – Чимин уронил наушники. - Бля… Намджун закатил глаза и с нажимом провёл по лицу рукой, а потом резко пихнул ногой стул и подошёл к Чимину, наклонился над ним своим длинным несуразным телом, в безразмерном бежевом свитшоте похожим на переваренную макаронину, и подсунул распечатку текста, которую они сделали только утром, под самый нос. - Просто покажи ему то самое «соль» вот в этом месте, - он тыкнул пальцем в лежащий на столе лист так, что по студии разнёсся глухой стук. Чимин дёрнулся и кивнул. А потом Юнги начал медленно уплывать, потому что из рукава высунулась маленькая ладонь, взялась трепетно за краешек листа и чуть смяла его. Чимин натянул пониже шапку, поднимая наушники и усаживая их на свою голову. Юнги немного тормознутый по жизни, он сразу и не понял-то, что всё катится в какие-то далёкие ебеня – просто отсчитал на пальцах тридваодин и включил трек. Чимин качал головой в такт, прикрыв глаза, и с каждым ударом бита, с каждой петлёй сэмпла начинал выглядеть как-то по-особенному. Он не взял «соль» с первого раза, точнее, тупо не попал в такт и все ноты съехали не туда, но это ничего страшного. Он же совсем не знал трека, не знал даже, как думал Юнги, их с Намджуном стиля – поэтому попробовал ещё раз. Голос у Чимина был, как свежий имбирный пряник. Едва тёплый, невероятно мягкий и сложный: для каждого своё послевкусие. Юнги отчего-то был уверен, что слышит этот голос не так, как Намджун, а кто-то третий услышит не так, как слышат они. Над Чимином резко повисло опасное «особенный», но Юнги врубился в это слишком поздно. Вообще-то, он начал врубаться в это только сейчас. Тот-самый-просто-Чимин заваливается ночью, ближе к утру. Окно на кухне открыто настежь, от раскрытой входной двери тянет сквозняком, который стелется по полу и лижет голые пятки. Чимин смотрит исподлобья, чуть склонив голову – по его лбу сверху вниз в ряд выстраиваются морщины – и цепляется пальцами за дверную коробку так сильно, что в тусклом свете подъезда видно каждую выпуклость сустава, каждую складочку кожи. Юнги стоит далеко, тонет в предрассветном полумраке коридора и молчит. Ему страшно говорить с Чимином, потому что рот рядом с ним извергает из себя что-то непонятное и очень, очень серьёзное для самого Юнги. Чимин рассматривает его ещё немного, сложно даже сказать, осознанно ли направлен его взгляд, а потом мягко вплывает в квартиру, как идеально подходящая шестерёнка в только что смазанный механизм. Дверь за ним с громким хлопком закрывается, подталкиваемая сквозняком. Юнги дёргается. Чимин дёргается тоже. Просто потрясающий и замечательный Чимин. Юнги из-за него чувствует такой внутренний надлом, такое щемящее и нежное что-то – аж страшно. С Чимином не хочется провести всю жизнь, или оберегать его, или ходить с ним в кучу разных мест для развлечений – с Чимином просто хочется быть. Нет, не так. Хочется иметь неоспоримое и полное право находиться в его жизни. Быть её частью, очень-очень важной и очень-очень нужной, влиться в неё, войти так же идеально, как сам Чимин входит в жизнь Юнги. Это так странно, так ново и очень пугает: не так, как обычно пугает лай собаки за спиной поздним вечером, не так, как пугает пролетевшая в нескольких сантиметрах машина – этот страх монотонный и осознанный. Юнги не хочет рисковать, но зачем-то тянется к Чимину. Чимин льнёт сразу же, стоит протянуть руку. В лице Чимина и во всём его теле будто бы нет абсолютно ничего острого, каждая его чёрточка, каждая линия и каждый выступ – всё мягкое настолько, что хочется уронить всего себя, отпустить в Чимина. Юнги от этого ломается, как спичка под тонной мягких перьев. Чимин вжимается вопреки ожиданиям совсем не мягко – твёрдое жилистое тело припечатывает Юнги к стене, и Чимин целует его. Не в губы, не в шею и даже не в голую грудь – Чимин целует в щёку. Он говорит в чёрт знает какой раз: - Юнги-хён, ты мне- - Я знаю! Юнги задыхается, у него внутри что-то перестраивается, и слышать сейчас эти слова от Чимина – самое ужасное, что вообще можно вообразить. У Юнги внутри всё и так слишком сложно, поэтому, пожалуйста, не надо делать ещё хуже. Он не целует Чимина в губы в ответ – просто впечатывается в них, врезается со всей силы, ударяется, как после долгого падения. Это больно и так по-извращённому умиротворяюще. Единственная мысль у Юнги в голове – господи, наконец-то. Чимин падает на кровать с мягким шуршащим звуком, расслабляется весь и смотрит прямо, не отворачиваясь – его глаза блестят в полумраке, большие и такие красивые. В какой-то момент он наклоняет голову, так что тающий свет фонаря пересекает его лицо, подсвечивает его холодом, и в Юнги что-то по-настоящему ломается. Он отпускает себя резко и, наверное, не совсем осознанно – передумать нет ни единого шанса. Юнги падает раз за разом, ломая крепкую почву своей спиной, и именно сейчас, когда под ним лежит такой горяченный, объятый мрачной предрассветной мглой Чимин, ему хочется остановиться, перестать падать и просто достичь его. Достичь Чимина. Юнги расслабляет руки, расставленные по бокам от шеи Чимина, и ложится на него сверху. Чимин пахнет теплом и любовью Юнги – этот запах, на самом деле, такой настоящий и ирреальный одновременно, что по-другому его и не опишешь. - Ты сбежал тогда. Блять, думает Юнги, почему бы мне просто не закрыть рот? Закрыть рот рядом с Чимином не получалось, если честно, никогда, но после того дурацкого «я хочу тебя» слова вообще перестали поддаваться контролю. Конечно, Чимин хотел это прекратить. Он, наверное, и начинать-то не хотел (Юнги всё ещё бессознательно игнорирует все его «ты мне нравишься»). - Я не хотел знать, что ты скажешь. - А я не хотел говорить. Юнги тонет в вывороченном, лежащем крупными складками одеяле и дышит в тёплое место между плечом и шеей Чимина. Кожа под его губами заходится крупными мурашками, аж волоски дыбом встают. Сознание припечатывается большими тяжёлыми иероглифами, как в аниме – Ч и м и н и. Боже, Юнги осеняет вдруг так внезапно и болезненно, будто острый кончик иголки тычется в мягкую подушечку большого пальца. Может, Чимин и был просто, но Чимини – нет. Когда Юнги вообще перестал называть его обычным именем, без ласкательного суффикса? Он даже и не заметил, дурак. - Я хотел тебе сказать, что ты мне не нравишься. Что? Что? Что? И прежде, чем Юнги успевает вообще осознать, что сейчас услышал, Чимин продолжает: - Я люблю тебя. Что? Чимин добавляет ещё, кажется, оченьоченьочень, но Юнги не слышит. У него в голове снарядом взрывается совершенно непонятное чувство эйфории, такое необоснованное и неожиданное, что дыхание перехватывает. Юнги помнит, как сильно ему хотелось для Чимина просто быть, а сейчас, после его тихого, как дыхание во время удушения, признания, просто уже не хочется. Господи, это всё так по-дурацки, как же они вообще до этого докатились? Чимин гладит Юнги по затылку, едва задевая кожу кончиками пальцев, и это так похоже на извинение – извинение за собственные чувства – что становится тошно. Юнги откатывается в сторону, неудобно укладывается на крупные бугры толстого зимнего одеяла спиной и тянет Чимина за его огромный балахон на себя. Он вообще носит что-то, кроме этих балахонов, зимой? Чимин заваливается сверху, как переваренная разбухшая сосиска, и смотрит – широко и блестяще. Тело Чимина под руками Юнги такое привычное и незнакомое одновременно. Юнги кажется, что он целую вечность к нему не притрагивался, хотя, наверное, он просто узнаёт его заново, смотрит не так, как до этого. Он тянет толстовку Чимина вверх, и видит – правда, по-настоящему – как тот заходится дрожью. Ореол фонарного света выглядывает из-за фигуры Чимина, делая всё вокруг ирреальным. Юнги очень хочется ляпнуть что-то киношное типа «хочу видеть твоё лицо», «хочу видеть тебя», хочу, хочу… - Хочу тебя. Чимин смеётся вдруг, перехватывает руки Юнги и снимает толстовку через голову одним мягким быстрым движением. - Я знаю. Внутри поселяется дикое чувство дежавю, и Юнги предпочитает думать, что это второй шанс. Чимин делает всё так быстро, что кажется, будто он вообще делает всё и сразу – раздевает себя, стаскивает тяжёлые джинсы, тянет вниз широкие домашние штаны Юнги, поддевая пальцем прямо под пупком и стаскивая вместе с трусами. С джинсами Юнги ему всё-таки в какой-то момент помогает (Чимин хочет оставить их где-то у колен, но Юнги хватается за пояс, стаскивая до щиколоток, и тянет ещё дальше, пока Чимин не остаётся совсем обнажённым). Чимин весь мягкий и обтекаемый, но его рельеф – с глубокими тёмными ямами в этом свете – выглядит таким гармоничным, таким идеальным. Чимин, как карамель с застывшим кубиком шоколада внутри, мягкий снаружи, но внутри, стоит только укусить, твёрдо настолько, что едва не ломаются зубы. Юнги сжимает его ягодицы в своих руках, трётся пальцами о гладкую кожу – боже, как же давно это надо было сделать. Он придвигает Чимина поближе к себе и вжимается членом в ложбинку. Там тепло и упруго, он чувствует краями головки каждую складочку, и вообще всё его восприятие обострено сейчас до предела. Юнги чувствует Чимина и просто чувствует так, как никогда до этого, будто с него содрали скальп, мышцы, оставив только оголённые нервы. - Хён!.. – Чимин тянется куда-то назад, наверное, за смазкой, но Юнги останавливает его, притираясь ещё теснее. - Стой, давай так, - и чуть толкается, трётся членом о ложбинку между чиминовых ягодиц, не входя. Чимин стонет – и Юнги стонет вместе с ним. Это так неожиданно интимно – просто тереться друг о друга. Это совсем не так, как у школьников, которые не решаются на первый секс, это просто что-то большее, что-то для тех, у кого секс не считается доказательством чувств, но вот такое вот – на грани петтинга, опутанное зыбкой границей – вызывает внутри ураган. Крышу сносит. Изо рта Чимина снова льётся это проклятое хёнхёнхён, и Юнги вообще соображать перестаёт. Он чувствует, как с Чимина течёт прямо на его живот – смазка густая и влажная и, блять, это настолько горячо. Как с парня вообще может так течь? Рука Юнги соскальзывает с ягодицы, пальцы ныряют в ложбинку и Юнги входит одним. Он чувствует, как Чимин сжимается, гладит его большим пальцем по твёрдой косой мышце и всё ещё трётся членом между его ягодиц. - Боже, что ты творишь… Чимин упирается рукой ему в грудь, растопыривает пальцы, чтобы лучше держаться, и Юнги сам не успевает осознать, как говорит: - Иди сюда. И Чимин идёт. Опускается на локти, ложится грудью на грудь Юнги и зарывается пальцами в его волосы. Они не целуются – просто дышат, едва соприкасаясь губами, и, господи боже, это настолько странно, настолько непонятно и настолько правильно. К а к м о ж н о б ы л о у б е г а т ь о т э т о г о? Юнги засовывает в Чимина второй палец, гладит его внутри – он влажный и тёплый. Между ягодиц у Чимина становится мокро, Юнги упирается головкой в складочки кожи, иногда толкаясь слишком сильно и проезжаясь головкой по копчику. Он чувствует, как мошонка Чимина, трущаяся о низ живота, становится жёстче, как она поджимается, и: - Хён, я сейчас. Хён, давай… давай… - он приподнимается, и пальцы выходят, - внутрь. Чимин раскорячивается вполоборота к Юнги, находит свои джинсы у края кровати и достаёт смазку. Он почти успевает сесть сверху, когда Юнги хватается за его талию, за волосы – за то, до чего успевает дотянуться – и валит на кровать, нависая сверху. Смазка стелется по ладони, как тонкое покрывало – нежно и прохладно. Чимин упирается ступнями в бёдра, смотрит, почти не моргая, и Юнги совсем не может отвести взгляд от его лица. Такой красивый. Такой прекрасный. Такой простой. Какое право вообще Юнги имел так поступать? Член входит туго и мягко – с Чимином всё мягко, даже острые углы Юнги становятся необъяснимо мягче, не колются, а лишь приятной остротой упираются. Юнги толкается медленно и сильно, и Чимин от каждого толчка похрипывает, будто из него дух вышибает (Юнги, очевидно, хочет выбить предрассудки). Наверное, будет трудно, наверное, Чимин и не поймёт-то ничего толком, но это не страшно. «Между нами всё непросто» «Ты мне нравишься, я люблю тебя» Юнги смотрит на лицо Чимина, на его открытое, прекрасное лицо, на его мягкие черты и очаровательную припухлость, проявляющуюся то тут, то там – губы, руки – и эти мысли растекаются по нему бурным неотвратимым потоком, как вода из лопнувшей трубы растекается по полу в ванной. Чимин вытягивает руки, хватаясь за плечи Юнги, давит на них, прижимая того к себе, и после этого Юнги уже себя не помнит. Он чувствует, как сильно бьётся сердце Чимина, будто натягивая кожу над рёбрами, как член пульсирует внутри Чимина, чувствует влажную чиминову головку, скользящую по животу, чувствует, кажется, каждый процесс в теле Чимина, то, как у него образуются новые эритроциты и как кислород переходит в углекислый газ, и это осознание кружит голову. Ноги Чимина зажимают талию, не давая отстраниться, и Юнги кончает прямо внутрь – с таким упоением, как никогда до этого. Сперма растекается глубоко внутри Чимина, а сам Чимин – внутри Юнги чем-то болезненным и приятным одновременно, и чувство это похоже на упоение от отодранной кровавой корки. Так классно и так больно. Юнги ловит звёзды, раскинув руки в стороны, и совсем ни о чём думает. Внутри пусто, будто он, наконец, выплеснул то, что так давно тяготило. Внутри Юнги течёт чувство правильности – правильности разделённой с Чимином жизни. Чимин встаёт мягко и технично, едва переведя дух – Юнги замечает только из-за того, как влажный прохладный воздух мажет по коже. Чимин роняет на себя толстый чёрный балахон, просовывает голову в горловину, ткань проглатывает его, не пережёвывая, и всё, что остаётся – белые капли, стекающие по его бёдрам. В комнате чуть меньше, чем совсем темно, и Юнги сложно понять, видит он это или просто знает. Чимин наклоняется к краю кровати, тащит пододеяльник за краешек, чтобы вытереться – он на Юнги не смотрит совсем, висит где-то в своих мыслях, в своих чувствах – Юнги хочется висеть в этих мыслях и чувствах с Чимином вместе. Он хватает его за руку прежде, чем Чимин успеет оторвать её от кровати, и тянет на себя. - Я хочу спать. - Я тоже. С тобой. Становится совсем просто и правильно.