стагнация

Юнги потрясный во всех смыслах. Чимин елозит этой мыслью по сознанию, как липким застывающим желе, размазывает её по мозгу и растирает между нервов. В стрёмном смысле Юнги потрясный тоже: он игнорит Чимина весь вечер так умело и так невзначай, что никто ничего не замечает. Юнги сидит недалеко, смеётся и смотрит – все думают, что всё окей – но взгляд его ложится на спинку дивана позади Чимина, не огибает, а проходит насквозь, как через пустое место. Между ними всё как-то странно, и Чимин чувствует это натянутое странно так остро и сильно, что дурнеет. Чимин просто надирается полночи, без желания опрокидывая в себя что-то прямо из горла и не забывая вовремя смеяться. В перерывах между большими, вырубающими рецепторы глотками он кидает глупые взгляды как бы невзначай, как бы «о, Хосоки-хён сегодня такой прикольный», «у Чонгукки новая рубашка?». Чимину, на самом деле, пофиг: Юнги сидит между этими двумя, и Чимину хватает жалких секундных полувзглядов на него, чтобы понять, что на нём чёрные, абсолютно точно новые скини и клёвый балахон (тоже чёрный), прикрывающий ляжки наполовину, на котором тёмно-красное засохшее пятно от закусок. Его поставил точно уж не Юнги, потому что он весь вечер методично нажирается только алкоголем. На ногах у Юнги дебильные полосатые носки, и это одновременно так не сходится с остальным его образом и слишком точно выражает всего Юнги – его противоречие – что у Чимина по-дурацки прихватывает живот и заходится сердце. Смотреть на Юнги сил нет ну никаких совсем, и Чимин сваливает на кухню сразу же, как предоставляется удобный случай. Все прибуханные и расслабленные, Чимину даже оправдываться не приходится, он просто выходит, тихо прикрывая за собой дверь. За стеной остаётся что-то весёлое и переполненное алкоголем, а перед Чимином – открытое настежь окно кухни, раму которого подпирает тяжёлая глубокая пепельница. Густо пахнет невыветривающимся застоявшимся запахом табака. Рядом с пепельницей валяется пара бычков, потому что кому-то явно было всё равно, куда выкидывать; широкий подоконник измазан пеплом, на нём несколько неаккуратно брошенных пачек сигарет (одна даже не закрыта, и Чимин наверняка знает, у кого такая привычка) и зажигалок. Чимин заглядывает зачем-то в окно, вдыхая тяжёлый застоявшийся запах скуренных сигарет, и хочет уйти. Ну, или прилечь, потому что алкоголь стекает по всему существу Чимина вниз, к желудку, обжигая и выворачивая. Чимину кажется, что ему срочно нужно в статику – присесть, прилечь, что угодно – иначе его действительно вывернет, и он хочет обернуться, чтобы медленно сползти на пол, подоткнув батарею спиной, но- Чимина зажимает между широким уделанным подоконником и крепким твёрдым телом. Тепло дезориентирует, из Чимина вылетает вместе с пьяной тошнотворной икотой: - Юнги-… Боже, Чимин, ты так жалок. Из-за спины свежо и холодно пахнет морской волной. - …-хён? Юнги тяжело наваливается руками на подоконник, перекрывая Чимину пути к отступлению, и зарывается подбородком в ворот его толстовки, утыкаясь холодным носом в шею, так что перехватывает дыхание. Он молчит, а у Чимина сердце стучит так, что впору накладывать аранжировку для трека. Чимин думает, что он даже больше, чем не гордый – он походу вообще пиздецки далёк от этого понятия, потому что выделываться ему не хочется совсем, хочется только расслабиться и утонуть вот так вот в Юнги. Или, что вероятнее, разбиться о его твёрдое жилистое тело, как об асфальт. Жизнь Чимина тормозит рядом с Юнги резко, как велосипед, колесо которого на скорости вдруг утыкается в высокий бордюр – и Чимин летит вниз, прямо через руль, падает на скатанный асфальт с вылезающими из-под него углами гальки. Обтянутые кожей локти и колени бьются настолько больно, что из глаз летят искры, кожа рвётся и кровь начинает плавно и упрямо течь, пачкая одежду. У Чимина нет сил и желания вставать. Юнги кладёт испачканные пеплом пальцы на бока Чимина, развозя серость по тёмной ткани, и сжимает крепко-крепко. Чимин не гордый – он просто по уши встрял в Юнги, влюбился в него, можно было бы сказать, если бы Юнги не был таким… сложным. Чимин откидывается назад, разжимая пальцы, скрючившиеся на краях подоконника, и только тогда замечает, как был напряжён. (на самом деле, он ничего не замечает, кроме Юнги и его дурацкого, абсолютно точно дурацкого и великолепного одновременно геля для душа) Ноги Юнги подгибаются, и их странное, сплетённое воедино существо начинает нестись куда-то назад, пока задница Юнги не вжимается в столешницу. Он кряхтит очаровательно, совсем по-старчески – и, боже, блять, это ни одного нормального человека, наверное, не умилило бы, кроме Чимина. Запасть на Юнги несложно, он что-то вроде краш-теста – настигает в какое-то время каждого, а потом проходится, забываясь и отдаваясь теплом на задворках памяти, как открытое достижение, типа усохни по Мин Юнги, а потом рассмотри в нём охуенного друга – но влюбиться в него совсем уж нереально, даже с первого взгляда. Минусы Юнги слишком очевидны и привлекательны для того, чтобы запасть на него, сделать недостижимой мечтой, а плюсы – многогранны и зарыты под кучей дерьма, слишком далеко, чтобы всерьёз отдать ему сердце. Чимин смог: и сделать недостижимую мечту, и швырнуть (не отдать) своё большое натренированное сердце. Оно вмялось Юнги в лицо упругой мышечной массой, оставило кровавые разводы и завалилось к его ногам. Чимин думает, что Юнги впадлу наклоняться и поднимать его. (он даже и не предполагает, что Юнги уже давно аккуратно сидит на корточках рядом с этим его окровавленным, истекающим любовью сердцем и просто-напросто боится взять его, такое нежное, и нечаянно сделать больно) Чимин поворачивается в руках Юнги, практически касаясь его носа своим, и выдыхает жалобно: - Я буду по тебе сохнуть, что бы ты ни сделал, хён, - Чимин звучит, как домашнее воспроизведение сцены из дорамы, ему тошно и замечательно одновременно, и в этом его двояком состоянии, наверное, не виноват никто, кроме него. Он смотрит на Юнги, на его шальной блестящий взгляд, согретый кухонным светом и алкоголем, рассматривает его лицо и понимает, что просто любит. Мысль такая болезненная, такая живая и настоящая, что к горлу подкатывает комок, а в глазах теплеет. Чимин смаргивает впустую – точно также он пытался перестать привязываться к Юнги. Губы Юнги двигаются навстречу – Чимин игнорирует их, с грохотом опускаясь на колени. Больно ему только физически – морально вдруг становится удивительно легко. Он смиряется, как утопающий под водой, перестаёт барахтаться и просто открывает глаза, вглядываясь в душащую толщу вокруг себя. У Юнги дрожат колени, вены на руках набухают светло-синими узлами от того, что он с силой упирается ладонями в столешницу, а ещё его глаза неотрывно смотрят на Чимина – не мимо и не сквозь; Чимин чувствует взгляд Юнги, как прикосновения. Его лицо блестит в ужасном тёплом свете кухни, по нему гуляют зыбкие тени, и это последний раз, когда Чимин смотрит на него: его взгляд падает вниз, Чимин утыкается им прямо перед собой, в самый ремень Юнги. Чимину становится жарко, хотя по полу стелется холодный ночной воздух из открытого окна. Чимин целует Юнги чуть ниже пупка, над самой пряжкой – он чувствует её, холодную и твёрдую, своим подбородком – прижимается крепко губами, вертит слегка головой из стороны в сторону, трётся о кожу и короткие мягкие волоски. Юнги дышит – и у Чимина в ответ почти получается тоже. Он спускает штаны Юнги совсем немного, не доходит даже до колен: бельё под ними топорщится, головка выглядывает из-за резинки трусов. Чимин облизывает самый её кончик, а потом тянет бельё вниз. У Юнги стоит. Горячий твёрдый член упирается Чимину в губы – он лижет влажную щель языком, проводя рукой по открытому бедру. Вверх смотреть не то что бы страшно, просто волнительно, потому что Чимин совсем не знает, что может увидеть, и не уверен, что хочет. Его перестаёт мутить, алкоголь оседает тяжёлым комком в желудке, печётся и распирает. В низу живота горячо и напряжённо – на сердце так же. Смотрит Чимин только перед собой: на матово блестящий от собственной слюны член, на потемневшую поджатую мошонку, на массивную холодно-металлическую пряжку, свисающую на ремне почти до колена. Он лижет широко и влажно – от яиц до всё ещё текущей щели, Юнги оседает на его языке солёно-сладким и пряным, вязким. Чимин причмокивает, трётся губами о член, и Юнги напрягается весь, выдыхает со свистом и чуть скребёт пальцами по столешнице. Чимину хотелось бы, чтобы Юнги дотронулся до него – зарылся своими невозможными пальцами в волосы, потянул их или схватился за плечо, что угодно. Пожалуйста. Но Юнги только дышит сбивчиво и едва слышно хрустит костяшками пальцев, крепче хватаясь за края столешницы. Чимин думает, что хватит с него на сегодня, что ещё немного – и он точно отравится, поэтому он упирается крепко коленями в пол, хватает Юнги руками за бёдра, тоже крепко, и берёт в рот. Член Юнги ощущается твёрдым бархатом на языке, Чимин пускает за щёку, трёт головку о стенки, помогая рукой, и совсем (честно, совсем-совсем) не обращает внимания на реакцию Юнги. У него в голове вертится всякое глупое: что ему нравится в Юнги всё, даже его член, даже полусвободные боксеры, которые не то что бы очень уж сексуальные, его не очень соображающее состояние и, ну, всё-всё-всё. Юнги позволяет Чимину делать всё, что тому захочется – Юнги нравится. Чимин отрывается, ещё пару раз облизывает по всей длине, а потом расставляет собственные колени, вжимает Юнги поясницей в столешницу и пропускает в самое горло. Замирает так ненадолго – и срывается бешено. Из уголков рта начинает течь слюна, а твёрдая нежная головка долбится в стенку горла, чуть раздражая. Чимин сопит и периодически постанывает, не столько от собственных ощущений, сколько от того, что Юнги начинает выдыхать длинно и с хрипом. Чимин кидает быстрый взгляд на руку, запястье которой окольцовано парой хипстерских браслетов, и немного ломается: убирает руку с бедра Юнги, вцепляется ей в это запястье и прижимает к своей макушке. Юнги сгребает широкой ладонью его волосы. И всё вдруг становится так п р а в и л ь н о. Чимин помогает себе рукой, перехватывая основание, и чувствует, как член во рту напрягается, дёргается. Юнги наверху выдыхает (его хриплая шепелявость колется где-то под сердцем, треская ребро): - Ты мне нравишься, Чиминни. Сперма ударяет в горло, горячая и пряная, и Чимин давится ею, осознавая, что сейчас услышал. Он всё-таки поднимает взгляд. Юнги взмокший и потрёпанный, Юнги нереальный и такой словами-не-описать-какой-охуенный. Чимин тупо садится на задницу, откидываясь на руках назад – у него в джинсах мокро, по подбородку стекает густая, тяжело пахнущая сперма, горло дерёт, а Юнги так и стоит перед ним со спущенными штанами и этим своим «ты мне нравишься, Чиминни», висящим в воздухе. В Чимине всё переклинивается: он смотрит, как Юнги натягивает бельё и штаны, как застёгивает ширинку и затягивает ремень – и просто не хочет знать, что будет дальше (не хочет знать, что дальше может вообще ничего не быть). Он вылетает из кухни, как пробка, попутно вытирая подбородок рукавом толстовки, больно трётся плечом о дверной косяк по пути, скользит носками по паркету, хватаясь за стенки, и уходит, всунув ноги в первые попавшиеся кроссовки – если повезло, его собственные. Останавливается Чимин только через квартал. Он задирает голову, смотрит в разбавленное каплями раннего рассвета небо, и хочется ему только одного – чтобы Юнги в его жизни, наконец, прекратился.